Редлих пристально посмотрел на фотографии.
– Относительно работы? Отличная работа, я бы сказал. Совсем не такая, как моя. Хотя вы можете заметить на моих часах подобные мотивы – растительные орнаменты все чем-то похожи.
Он прищурился.
– Конечно, если мастер пытался сделать часы одинаковыми – что ж, тогда это совсем другая история. В таком случае, копии довольно небрежны. Когда я решаю сделать две одинаковые вещи, их едва ли можно отличить друг от друга. Если этот мастер хотел достичь этого, ему не удалось.
Райли решила сменить тактику.
Она указала на фотографии:
– Что меня впечатлило, так это то, как тонко всё проработано. Мне трудно представить, чтобы тот, кто сделал это, совершал неизящные и грубые поступки – и уж точно жестокие и бесчеловечные. Например, ломать конечности жертвам перед тем, как хоронить их заживо – руки, голени, бедра. Это кажется мне каким-то непоследовательным.
– Верно, – сказал Редлих. – Это диссонирует.
Райли не заметила, чтобы его лицо изменилось от этих фальшивых, вымышленных деталей.
А это сказало ей всё, что она хотела знать: он не знал об убийствах ничего, кроме того, что мог прочесть в газетах.
Она снова почувствовала в горле комок гнева. С тех пор, как они пришли, он давал перед ними представление ради собственного больного удовлетворения.
Она с трудом могла поверить, что он так долго манипулировал ею. Она наблюдала за ним с того самого момента, как впервые увидела, и он не очень подходил под тот профиль убийцы, что ей подсказывала интуиция.
Этот змееподобный мужчина никогда не смог бы очаровать жертв, чтобы те поверили ему.
Она сказала:
– Мне не нравится, когда меня держат за дуру, мистер Редлих. И мне совсем не нравится то, как вы потратили наше время.
На лице Редлиха отразилась поддельная обида.
– Я не понимаю, о чём вы, агент Пейдж.
– О, я уверена, что вы понимаете, – сказала Райли дрожащим от ярости голосом. – Вам прекрасно известно, что на кону стоит жизнь человека, если мы не поймаем убийцу вовремя. Но вас это забавляет, не так ли?
Редлих пожал плечами.
– Мне жаль, что мы не поняли друг друга, – сказал он. – Я думал, что мы мило болтаем. Я…
Райли не хотела дослушивать его речь. Она выбежала из дома, а Билл и Джен последовали за ней. Когда они оказались на улице, у неё уже почти началась истерика от возмущения и обиды.
Билл сказал:
– Он играл с нами. Всё это время он просто играл.
– Это точно, – сказала Райли. – Мы просто потратили время в Уильямсбурге. Каким же он должен быть больным ублюдком, чтобы тащиться от игры с жизнью и смертью?! Как жаль, что нельзя засадить его за препятствие следствию!
– Да, это уж вряд ли, – согласился Билл. – Как мы это докажем? Только на словах.
Когда они садились в автомобиль, Джен улыбнулась.
– Я бы не была в этом так уверена, – сказала она.
Райли заинтересовалась. Она вспомнила, как вела себя Джен во время беседы – как будто заметила нечто, на что никто другой не обратил внимание.
– Что ты имеешь в виду? – спросила Райли.
Джен сунула руку в карман и достала оттуда диктофон.