Мужицкая обитель: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— В других монастырях иноки во время нападений защищались. В Соловках, например, в Святых Горах.

— А у нас нет. Потому мы прельщаем кротостию и уловляем смирением. Меча валаамские иноки не обнажали и крови не проливали… Не подобает! Наши латы — вот, — взял он себя за рясу. — Оне ото всего свободят!

— Однако, как шведы-то были… Коли бы вооружились, менее бы вас погибло!

— Эта погибель во спасение. Другие монастыри-то падают и разрушаются, а мы молитвами убиенных и доселе красуемся. Вот вы и рассуждайте, что выгоднее: вооружиться либо голову под нож… Дело, за которое кровь пролилась, — дело прочное. Не оживет, аще не умрет! Глубокие ростки пускает оно, и нескоро их вырвешь вон. Дурная трава ничем не полита, ни кровью, ни потом. Оттого она год и живет!

В царствование Иоанна Грозного иноческая жизнь так развилась на Валааме, что избыток монашествующих перешел на матёрой берег[27], и в одном только пункте, где ныне стоит Сердоболь, основалось двенадцать скитов. Рай инокам был на Ладоге: все вокруг принадлежало им, так что в XV и XVI столетиях Валаам называли уже не иначе как честною и великою лаврою. Вся корела, даже и кексгольмская, была православной. В духовном отношении монашество более соответствовало своему идеалу, чем ныне. Богатства обители росли. К ней были приписаны деревни, подворья, соляные варницы.

— Да, тогда обитель была воинствующей и торжествующей! — вздохнул монах, беседовавший со мною.

— А теперь?

— И ныне хорошо, и ныне дом Божий не оскудевает.

Мы в нашем очерке минуем всевозможных строителей, игуменов и гостителей монастырских. Для нас гораздо более ценности имели бы сведения об отношениях Валаама к окрестному населению, но, к сожалению, ни в одной из книг, написанных об обители, не встречается данных такого рода. Отношение к крестьянству в настоящее время мы наблюдали сами, о том же, что было прежде, можно судить по тому только, что при первом случае корела кексгольмская и сартавальская обращалась к "пагубному лютерову заблуждению". С 1572 года Валаам делается местом ссылки для "исправления заблуждающихся и кающихся". Так в этом году великий князь Иоанн Васильевич, "угрызаемый совестью о низвержении и мученической кончине св. Филиппа, митрополита московскаго"[28], взял да и объявил врагов почившего иерарха "наглыми клеветниками", а одного из них, бывшего соловецкого игумена Паисия, запер на Валааме для покаяния. В XVI же веке сюда сослан архиепископ крутицкий Варлаам за участие в нечестивом соборе митрополита московского Дионисия с боярами о пострижении жены великого князя Феодора Иоанновича Ирины Феодоровны в иночество "за безчадие"[29]. Потом Валаам, славившийся своим строгим уставом, был тоже излюбленным местом для всяческих исправлений и заточений. Самое положение острова таково, что для тюремщиков лучше и выбрать трудно. Кругом вода, никуда не уйдешь. Иноки же здесь живут и тогда жили строгие, суровые, чуждые земным страстям и, следовательно, состраданию[30]. Воображаю, какое уныние охватывало заточенных среди этих диких скал и молчаливых лесов, как должно было их тянуть отсюда через этот спокойный, бесприютный простор Ладоги туда, на юг, подальше, в Москву, Владимир, Киев, откуда их посылали сюда. Так дело шло до 1611 года, когда шведы опять напали на обитель и разрушили ее дотла. Игумен Макарий, братия и служки были умерщвлены. Удалось только спасти мощи преподобных, которые для того опущены были в глубокую могилу — род колодца. Шведы, разорив монастырь, поставили на его месте маленькую крепостцу и остались в ней. Несколько лет, таким образом, обитель фактически не существовала. Иноки со справедливой гордостью говорят теперь, что на их острове нет камня, который не был бы запечатлен кровью подвижническою; нет места, где бы враги православия не убивали монашествующих. Некоторым суеверным людям и теперь здесь многое чудится. Рассказывают о видении, бывшем какому-то иноку. Шел он по Назарьевской пустыне — одному из самых поэтических уголков Валаама. Вдруг вдали послышалось погребальное пение старого образца, гнусавое. Инок, изумленный, остановился. Было это среди белого дня. Вдали из зеленой чащи, залитой солнечным светом, показалось шествие черноризцев[31] в два ряда. Шли они, сложив руки на груди, образом же были пресветлы и очи имели кротости несказанной. Только, когда шествие приблизилось к монаху, он увидел, что все черноризцы обрызганы кровью и покрыты ранами. Там, где прошли они, трава оказалась непомятой. Они исчезли так же, как и явились, в зеленой чаще, причем тихие отголоски погребального напева долго носились в воздухе, пока не слились с глубоким шепотом лесных вершин и свистом ветра, проснувшегося между деревьями. Шведы, заняв остров, по преданию, сначала хотели было извлечь мощи преподобных и надругаться над ними, но их постиг недуг, и, выздоровев, они соорудили над могилою святителей деревянную часовню, вскоре, впрочем, забытую. Развалилась и крепостца, поставленная шведами, и весь остров пришел в страшное запустение. Только в большие праздники, неведомо с каких незримых колоколен, над лесными вершинами и молчаливыми скалами носился благовест, коему не внимало уже ничье ухо. Безлюдье и запустение было там, где еще недавно проливались покаянные слезы и возносились горячие молитвы… Только изредка прибрежники Ладоги заплывали сюда для рыбного лова. Редкие проникали внутрь пустынного острова. Один из таких немногих, дойдя до могилы преподобных, увидел над нею полуразрушенную часовню, совсем окутанную отовсюду лесною дремой, и покачнувшийся, мохом поросший крест. По преданию, финн, хотел совсем свалить его, но тут же на месте был поражен "язвами". "Вразумленный, он познал все безумие своей дерзости, был исцелен, возобновил крест и часовню и поселился около тех преподобных". Теперь, среди бездорожья, в этом безмолвном царстве сосен и скал, явилось жилье человека. Потомки дерзостного финна существовали здесь до времени игумена Назария, который их выселил в Якимваарский погост, в деревню Кумоля, где они живут, нося фамилию Кокуля. Как кому, а мне всего поэтичнее из длинной истории Валаамской обители кажется именно время запустения и безлюдья, когда остров населяли только могилы, в которых мирно спали мирные иноки. Ко времени, когда Петр Великий повелел восстановить обитель во всем ее блеске и величии, на Валааме уже не оставалось никакого жилья, кроме скудной хижинки поселившегося у часовни финна. Лесная поросль затянула срубы, кое-где в глубоких трущобах догнивали по сырым по-низьям балки, и только таинственный звон чудесных колоколен носился над этим царством запустения и смерти.

Во весь первый период до окончательного разорения Валаам сослужил большую службу России. Он был представителем наших начал среди корелы, первым форпостом славянского племени. Валаам в значительной степени подготовил почву для обрусения ладожских инородцев[32], и если в самых глухих корельских селах мы слышим чистый русский язык, если видим свои обычаи привившимися там, а в немногих русских поселках племенные особенности сохранившимися неприкосновенно, то заслугу мы должны приписать именно труждавшимся и мучимым шведами старцам валаамским. Как Соловки на севере, так и Валаам на западе, — один среди чуди белоглазой, другой среди корелы и финского племени — высоко держали светоч русского народа и, ни разу не склонив, пронесли его через несколько веков. И та и другая обитель были созданием Господина Великого Новгорода, им он передал свои живые силы, и в них обеих до последнего времени отголоски древнего веча сказывались в общинном устройстве и вершении дел. Сходство между Соловками и Валаамом не ограничивается этим. Валаам, как и Соловки, — мужицкое царство, и в нем вся сила обители.

Итак, Валаам сто лет был в запустении. К счастию, о нем воспомнили вовремя. Тихвинского монастыря архимандрит Макарий обратился к Петру с просьбою не дать мощам Германа и Сергия валаамских "у проклятых лютор в поругании быть" и повелеть те святые мощи "с того Валаамскаго острова от их люторскаго поругания перенести в Тихвин монастырь, дабы они, проклятые люторы, тем не возносилися", и от соседних "государств [?!], которыя ныне содержат закон греческий и в благочестии состоят, укоризны и поношения не было". Если просьба была буквально исполнена, Валаам населился бы рыбаками и корелами. Здесь бы устроились крестьянские волости, и нынешней любопытной обители не существовало бы. Тем не менее, хотя просьбу Макария не исполнили, но о Валааме вспомнили; посещая олонецкий край, Петр побывал на островах, и в 1715 году последовал указ восстановить монастырь во всей его прежней славе.

В течение сорока лет обитель росла очень быстро, но в 1754 году, в день Светлого Христова Воскресения, была внезапно истреблена огнем. Пришлось опять начинать сначала. Через всю историю Валаама проходит одна замечательная черта: чисто мужицкая, сильная, несокрушимая энергия. Через 9 лет обитель обстроилась еще роскошнее, еще просторнее. В Саровской пустыне[33] в то время был строгий отшельник, старец Назарий[34]. Валаам вызывал его к себе, но настоятель Сарова, стараясь удержать его у себя, отозвался о нем как о человеке малоумном и неопытном в духовной жизни. Преосвященный Гавриил[35] проник тайну смирения Назариева.

— У меня много своих умников, пришлите мне вашего глупца! — отвечал он Саровскому игумену.

И старец Назарий сделался, таким образом, строителем Валаама. С этого времени древний монастырь идет вширь. До сих пор он еще не установился и похож на громадный, строящийся дом, где в одних комнатах уже живут, а в других стучат молотки, под топором летят во все стороны щепки, визгливо пилится крепкое дерево, стоит белое облако над кучами известки. Иннокентий[36] очень удачно продолжал дело малоумного старца Назария, оказавшегося прекрасным хозяином. Последующие игумены тоже не складывали рук, но монастырь в настоящем его виде нужно считать созданием о. Дамаскина[37], правившего им около сорока лет. О. Дамаскин — самый крупный представитель того типа крестьян-деятелей, которыми отличаются наши северные обители. Воля, не выносящая противоречий и не терпящая ничьего равенства около, Сила, созидающая или разрушающая, смотря по тому, как она направлена. В о. Дамаскине выработался наиболее полный тип монахов-строителей, которые сумели из ничего сделать все.

В прошлом веке Валаам владел соляными варницами, мельницей и сенными покосами в Кольском уезде, Архангельской губернии и деревнями по ладожским берегам. Но потом Валааму не повезло. Села были отобраны, острова посещались финнами, которые рубили монашеские леса и косили траву в лугах, ничего не платя инокам. Только при Павле I обитель вздохнула свободнее. Теперь богатства обители в землях, лесах, водах и постройках громадны, а даровой труд более чем трехсот человек братии и тысячи богомольцев составляет тоже немаловажный капитал.

IV

Ладожская гроза, как скоро налетела, так же скоро и ушла.

Когда мы по довольно крутой дороге подымались наверх, вдали, на горизонте, только мигали зарницы, проходя стороной. Направо от нас было довольно большое здание, красное, выведенное из кирпича. Это старая гостиница. Теперь она идет под "простой народ". Прямо перед нами белый фасад новой странноприимницы[38], в которой может поместиться более 2000 человек.

Ни в одном окне не было света, и налево, за белой стеной монастыря, чернели такие же мертвые окна келий и высились, словно стремясь дорасти до туч, колокольни и куполы. Кругом стеною лес. Весенний шелест несся нам навстречу. Именно весенний, мягкий, ласковый. Листья еще нежны, молоды. Тот же лес осенью шумит совсем иначе. В сухом шорохе его слышно что-то старческое. Листва подсохла, пожелтела и шуршит одна о другую, пока ветер не сорвет ее совсем и не бросит в сырое понизье.

— Неужели все спят?

— Все. Известно, они деликатной жизни не понимают, — пояснил артист Володька. — Теперь в Питере только что в разгул идут. Тут, как десять часов, — шабаш. Коты и те дрыхнут!

— Как рано встают иноки?

— Рано-то рано. А только и тоска же!

— Не для веселья собрались! Целый день на работе, — пояснил мне Степка. — Вот как четыре утра, так иноки и за дело. Кто куда. Всем послушание назначено!

— Ну, уж и всем!

— Завтра сами увидите. Ни одного, чтобы так болтался. Тут монастырь строгий!

Тишина давила. Громадным кладбищем казались кельи, соборы, дома… Среди бесцветной финской ночи они были еще мертвее, точно бескровное, ничем не озаренное лицо трупа. Сделал я еще несколько шагов… Что это? Прелестный молодой голос… Простая корельская песня, нервно вздрагивающая, точно подстреленная птица, что на земле бьется, шевелит ослабевшими крыльями, силясь подняться повыше, на простор, а сыра земля ее держит… Больное сердце создает такие песни. Из больной груди плачут они безутешные…

— Кто это?

— Должно, из молодых монахов!

Двери гостиницы заперты.

[27] На матерой берег — на материковый берег (здесь — Ладожского озера).

[28] о низвержении и мученической кончине св, Филиппа, митрополита московскаго"… — Митрополит Московский и всея Руси Филипп, в миру Колычёв Федор Степанович (1507–1569), боровшийся против бессудных расправ и казней Ивана Грозного, по приказу царя был задушен Малютой Скуратовым, любимцем Ивана Грозного.

[29] "сослан архиепископ крутицкий Варлаам за участие в нечестивом соборе митрополита московского Дионисия с боярами о пострижении жены великого князя Феодора Иоанновича Ирины Феодоровны в иночество "за безчадие", — Царь Феодор Иоаннович (1557–1598), сын Ивана Грозного, последний русский царь из рода Рюриковичей, был женат на сестре Бориса Годунова, Ирине, и детей у них не было. Бояре и духовенство в 1584 г. во главе с митрополитом Дионисием, недовольные возвышением и властолюбием Годунова, составили бумагу, в которой от имени всей Руси торжественно "били челом" царю Феодору, чтобы он, дабы не прервался род Рюриковичей, развелся с "неплодной" Ириной, сослав ее в монастырь. Но Борис Годунов жестоко расправился с заговорщиками. Дионисий и один из самых яростных обличителей Годунова архиепископ Крутицкий Варлаам были лишены сана и заточены в монастырь.

[30] Иноки же здесь живут… суровые, чуждые земным страстям и, следовательно, состраданию. — Немирович-Данченко здесь и далее не раз высказывает критическое отношение к монахам, ссылаясь на отсутствие в них сострадания, на их человеконенавистничество и даже отвращение к людям. Монах — инок, человек иного мира, сторонящийся и не любящий суеты мира сего, он сознательно и добровольно покинул его. Однако это совсем не означает безжалостности и ненависти к людям. Наоборот, книга Немировича-Данченко, вопреки некоторым заключениям автора, свидетельствует о щедром гостеприимстве валаамских монахов, об их отзывчивой и простодушной готовности удовлетворить любознательность гостя, ответить на его вопросы, все ему показать… Что же касается монастырской дисциплины и запретов, ощутимых для мирского человека, то, как известно, в чужой монастырь со своим уставом не ходят.

[31] Черноризцы — еще одно название для монаха (кроме инока, чернеца), поскольку монахи одеты в черную ризу, то есть черное облачение, одеяние, одежду.

[32] …для обрусения ладожских инородцев… — Строя церкви, создавая православные приходы в гуще местного коренного населения, карел, финнов, саами и других народностей, живших на берегах Ладожского озера, валаамские монахи вели не только миссионерскую деятельность, распространяя православие, и не только просветительскую, создавая приходские школы, но и занимались хозяйственным освоением и заселением отдаленных окраин и пустынных мест, тем самым разнообразно способствуя русификации местного населения.

[33] В Саровской пустыне, — пустынь (или скит), пустыня, пустынька — уединенная обитель одного или нескольких монахов-отшельников. Со временем нередко такие пустыни, привлекая новых монахов, вырастали в крупные монашеские общины и тогда либо становились монастырями, как это было с Валаамским монастырем, либо, сохраняя ставшее привычным наименование (Оптина пустынь, Саровская пустынь и т. д.), существовали на правах монастырей. Знаменитая Саровская пустынь, основанная в XVII в., находится недалеко от города Темникова в Тамбовской области.

[34] Старец Назарий (1735–1809) — игумен Валаамского монастыря в 1782–1801 гг., затем вернулся в Саровскую пустынь, где дожил до самой смерти "на покое", то есть не у дел, и где был погребен. Его жизнь и строительная деятельность на Валааме подробно описаны в книге: Валаамский монастырь и его подвижники. СПб., 1903.

[35] Преосвященный Гавриил (в миру Петров Петр Петрович; 1730–1801) — митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский, много способствовавший восстановлению и расцвету Валаамского монастыря, о чем рассказано в написанной о нем книге: Сказание о жизни и трудах преосвященного Гавриила, митрополита Новгородского и Санкт-Петербургского. Сочинение архимандрита Макария. СПб., 1857.

[36] Иннокентий (1738–1828) — игумен Валаамского монастыря в 1801–1823 гг., преемник игумена Назария, умер в 90-летнем возрасте, погребен на Валааме. О нем также даны подробные сведения в указанной выше книге о Валааме.

[37] О. Дамаскин (1795–1881) — игумен Валаамского монастыря в 1839–1881 гг., умер в возрасте 86 лет, погребен на Валааме. Ему посвящена книга: Замечательная жизнь и деятельность Валаамского монастыря игумена Дамаскина и поучительные его слова. СПб., 1904.

[38] Странноприимница — странноприимный дом, приют для странников, калек, нищих, богадельня. Здесь: монастырская гостиница.