Эксперимент «Исола»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Быстро выяснилось, что Нур не только испытывает интерес к Сири – она по-настоящему любит девочку. И Сири ее любит. Любит свою “моммо” с морщинистыми щеками, с крашеными черными волосами (Нур поседела много лет назад, но продолжала красить волосы), с жесткими лапами и закатанными рукавами; пахнущую табаком и шампунем с пачулями, в минуты злости решительно стучавшую по полу костылем, одновременно готовившую чевапчичи и что-то напевавшую с сигаретой в зубах на кухне в своем старом обиталище в квартале имени Улофа Пальме – раньше этот район назывался Гамла-Стан. Сири проводила у бабушки много времени еще до моего отъезда в Кызылкум. Может быть, даже слишком много, могла бы я подумать впоследствии. Нур забирала Сири из пионеряслей, отводила к себе, кормила. Обычно я приезжала за девочкой около семи, а если задерживалась на работе, то Сири и ночевала у Нур.

Со временем кабинет Нур превратился в комнату Сири. Стопки книг и документов, как и сама Нур, сделали то, чего не сделали за все годы моего собственного детства: сдвинулись с мест и удалились. Медлительная армия мягких зверей и игрушек, платьиц и простыней в цветочек захватывала в хитрые клещи все больше пространства; наконец стопки книг отступили и стояли теперь, оттесненные к стене. Мало-помалу некоторые из них оказались даже в картонной коробке, обретавшейся на чердаке. Поэтому то, что Нур взяла Сири на свое попечение, когда я уехала в первый раз, было неудивительно. Меня поразило то, что произошло потом: Сири так и не вернулась домой по-настоящему, а я никак не могла понять, как это произошло. В одном из старых, пыльных романов, излюбленных Нур – разумеется, она заставляла меня их читать, когда я была подростком, – имелся пассаж, где одного из главных героев спрашивают, как он разорился, и он отвечает: “постепенно, а потом вдруг”. Именно так получилось с Сири и Нур. Вернувшись в первый раз из Кызылкума, я уже знала, что вскоре уеду снова, так что забирать Сири тогда показалось ненужным. Потом это опять показалось ненужным. И опять. А когда я вернулась больная, то забирать Сири тоже показалось мне ненужным, если не сказать – невозможным. Под конец это уже казалось ненужным по другим, более веским причинам. Я видела их вместе, Сири и Нур, темные головы склоняются друг к другу, маленькая и большая. Между ними образовалась связь. Они выходили из дома, и Нур одной рукой опиралась на костыль, а в другой сжимала руку Сири, хотя ей это было, наверное, неудобно и трудно.

Я и не знала, что Нур способна быть такой. Из ее рук вдруг начала струиться забота. Они готовили еду, заплетали косички, подтыкали одеяло, застегивали молнию, завязывали шнурки на ботинках. И Сири всегда – рука в ее руке, в ее волосах, на ее плече, на ее щеке. Видя их вместе, я видела замкнутую, самодостаточную систему, где энергия перетекает из одной части в другую, и потому эта система ни в чем не испытывает недостатка. Я отсутствовала, а они были дома, они были буднями друг друга, а я была исключением. Я словно заставляла их чувствовать себя неловко, как будто обе они стыдились, что должны любить меня, но не могут. Поэтому Сири так и жила у Нур. В гости приходила я, дважды в неделю. И даже когда мы все собирались в одной комнате, мне казалось, что я смотрю на них откуда-то извне. Они сидели в круге света, тянулись друг к другу, склонившись над каким-нибудь совместным делом, полностью поглощавшим их внимание. Какая-то часть меня хотела протянуть руку и дотронуться до них, но я так и не смогла сделать это. Я больше не была частью своей семьи. Они стали одним, я – другим.

Та, что смотрела на меня из зеркала, была теперь кем-то, очень похожим на меня: высокая, худая женщина средних лет, коротко стриженная, уже не блондинка, скорее седая, в чем-то темном и практичном. Лицо исхудалое, серьезное; может быть, оно было бы красивым или хотя бы не откровенно неприятным, если бы не намечающиеся морщины, красные сполохи нервной экземы, темные круги под глазами. Глаза, вот что. Они больше не были моими. Кто-то другой таращился на меня из знакомых глазниц, кто-то прятался там, внутри, какой-то человек выглядывал в черные окна, сам скрытый темнотой, и разглядеть его было невозможно. Я дошла до того, что все чаще желала снова оказаться в палаточном лагере Кызылкума, хотя это было последнее место на земле, куда мне хотелось. Я жила дома – и все же никогда в жизни я не ощущала себя настолько потерянной.

В таком состоянии я была, когда мне предложили выполнить то задание.

Стокгольм, протекторат Швеции, март 2037 года

Как-то после обеда ко мне вошла секретарша отдела.

– Он хочет видеть вас в Канцелярии, на четырнадцатом этаже.

– Кто?

– Он хочет вас видеть!

Секретарша, кажется, пребывала в экзальтации. Очки с толстыми стеклами еле держались на кончике носа; резким движением она сдвинула их к переносице, но они тут же снова съехали вниз. Я понимала, почему она в таком состоянии. В Канцелярии нечасто интересуются нашей работой, а кем-то из нас лично – и подавно. Когда я в последний раз вернулась из Кызылкума, Председатель прислал мне на работу букет цветов с карточкой, на которой мое имя было написано с ошибкой, и я всегда считала, что им там все равно. Видимо, я ошибалась. Я разнервничалась, одновременно чувствуя себя польщенной.

– Когда?

– После обеда.

Секретарша на пару секунд задержала взгляд на моей мятой блузке, словно о чем-то раздумывая.

– Вы успеете съездить домой переодеться, – объявила она, после чего повернулась на каблуках и вышла так быстро, что я даже не успела сделать вид, что не обиделась.

Три часа спустя я сквозь пронизывающий ветер и проливной дождь прорывалась к Канцелярию. Шрапнель полузамерзшей воды, снега с дождем надувало прямо сбоку, осколки вонзались мне в лицо, чтобы внезапно переменить направление и напасть с другой стороны. Стоял один из тех февральских дней, когда все серо, мокро и холодно, а свет так и остается лишь смутной надеждой. В ту зиму было много таких дней. В новостях каждый день говорили, что год выдался аномально бессолнечным. Может быть, дело в выбросах, может, в изменении климата, может, в том и в другом. Или кое в чем похуже, но об этом, естественно, в новостях не говорили. Об этом люди говорили друг с другом и только уверившись, что никто больше их не слышит.

Я поднялась по ступенькам. Здание нависло надо мной, словно я входила в пасть гигантского кита, и ветер буквально вдул меня в вестибюль. Отметившись у дежурного, я получила временный пропуск, мне открыли шлюзовые бронированные двери, я оставила куртку и сумку у охранника, и меня проводили к лифту. На дверях и потолке лифта красовалось дымчатое зеркальное стекло, и я тут же почувствовала себя неуютно в новеньком жакете и беспородных бабских полусапожках, добытых в ближайшем к нашей конторе магазине одежды. Жакет сидел хорошо, но сшит был из жесткого материала, и я начала чесаться и потеть уже в лифте. Ноги промокли и замерзли, колготки собрались морщинами. Я накрасилась в надежде выглядеть не так жалко, как обычно, но, кажется, добилась обратного эффекта. От дождя тушь размазалась, дешевую пудру почти смыло со щек, и теперь ее чешуйки держались только на очагах экземы над переносицей и на лбу, ближе к волосам. Я чувствовала себя расфуфыренной и жалкой.

Первое, что поразило меня, когда я вышла из лифта на четырнадцатом этаже, – это что звуки здесь были другими, приглушенными. На полу лежал толстый ковролин, по которому почти невозможно было идти на каблуках, не вихляясь. Это был этаж мужчин. Темное дерево, хромированная сталь, растения с крупными зелеными листьями – все большого размера, дорогое. Власть въелась в стены, в пол, в потолок. Где-то жужжал кондиционер – словно вертолет в отдалении. Я не знала, куда себя деть – присесть было негде, и не было картин, которые позволили бы сделать вид, что я их разглядываю. Открылась какая-то дверь, и элегантная женщина в возрасте пригласила меня войти. Идя за ней по коридору, я заметила, что она, несмотря на высокие каблуки, шагает по мягкому полу уверенно и быстро. В конце коридора женщина открыла дверь и впустила меня в конференц-зал с видом, от которого у меня закружилась голова.

– Кофе? Чаю? Воды?

– Кофе, пожалуйста. Черный.

Женщина кивнула, сделала легкий жест рукой, словно разрешая мне садиться, и оставила меня одну. Дверь за ней закрылась с сосущим звуком, словно в помещении возник вакуум. Я осталась стоять посреди приемной. Каждая деталь, от дверных ручек до плинтусов, выглядела продуманной. Я словно оскорбляла это со вкусом обставленное помещение одним своим присутствием. Когда я выдвинула стул и собралась было сесть, дверь снова открылась, и стильная секретарша жестом пригласила меня войти к Председателю.

Председатель был высоким, с густыми волосами и старыми шрамами от угрей, и хотя костюм был дорогим, наверное, заграничным или сшитым по мерке, он сидел на Председателе на удивление плохо, как на статуе. Я видела Председателя раньше, он приходил к нам в отдел с проверкой. Помню, как все мы замерли у своих столов, будто детдомовские дети, ждущие усыновления, а он и наши начальники ходили и проверяли помещения и персонал. В день, когда он нанес визит, все были взвинчены и напряжены; примерно так же я чувствовала себя и теперь. Председатель шагнул ко мне и протянул большую ладонь.

– Анна Франсис! Как я рад, что мы наконец встретились!

Он посмотрел на меня – и тут я поняла, почему о нем, несмотря на все его могущество, часто говорят с такой теплотой. Под этим открытым приветливым взглядом становилось ясно: на тебя смотрят как на единственного по-настоящему важного человека в этом мире. Председатель словно и вправду обрадовался встрече со мной. Я почти поверила, что так и есть.

– Что вы, это я очень рада, – проблеяла я.

– Садитесь, пожалуйста!

Председатель жестом указал на стулья, стоящие вокруг стола. Когда я села, он обошел стол и сел напротив меня.

– Первым делом хочу воспользоваться случаем и поблагодарить вас за ваш самоотверженный труд в Кызылкуме. Грандиозно, поистине грандиозно, – сказал он со значительностью, которая заставила меня подумать, не записывается ли наш разговор. Председатель продолжал: – Надеюсь, вам известно, как мы довольны вашей работой. Министр просил передать, что восхищен вами. Впервые за долгие годы нам удалось добиться столь высокой оценки. Сверхдержава, основанная на принципах гуманизма, и так далее. И это прекрасно, мы все так думаем. Мы рады, Анна, что смогли поддержать вас в вашей невероятно важной работе.

– Я очень благодарна за эту возможность.

Услышав свой голос, я тут же поняла: для меня все начинается не очень хорошо. Встреча длилась всего несколько минут, а Председатель уже устроил так, что это я благодарила его за возможность разрушить себя и свою жизнь за какие-нибудь несколько лет. Вот ведь мастер своего дела. Зачем я вообще здесь? Председатель перегнулся через стол.