«Только ее страдания подлинны, а страдание других не в счет. Вот оно, высокомерие несчастливых, обиженных мужьями. Ненависть обычно небескорыстна. Может, и у них там было сомнительное, даже грязное дело? Что-нибудь с наследством… С чего бы ей пытаться умасливать свекровь?» – насупилась Жанна. Но внутри нее что-то стало комом и не позволяло дальше развивать обидчивые предположения. Она только тихо недовольно пробурчала: «Быстро перечеркнула нашу студенческую дружбу».
– Девочки, девочки, хватит бодаться. Мы же договаривались с вами убирать, вымарывать из речи грубые выражения, – обеспокоилась Аня.
Но ее слова потонули в общем гуле разговоров, их просто не заметили. Не до церемониальных взаимных поклонов было в пылу вспоминания обид.
– …Многое я прощала Федору, но вот чего я никогда не забуду и не прощу, так это один случай с дочерью. Замуж Лиза выходила. Ее будущий муж внимательно приглядывался к взаимоотношениям в нашей семье (мой муж тогда по просьбе Лизоньки играл роль примерного папочки), будто учился или примеривался, что можно позволять с женой, а чего нельзя. И вдруг слышу из кухни, как Федор говорит снисходительно-пренебрежительно про нашу дочь зятю: «Что с нее взять? Одно слово – женщина!»
Я взбеленилась, чуть по физиономии мужу не съездила. Хотелось всю дурь из него вытрясти… Но взяла себя в руки и потребовала выслушать меня. «Ты хоть иногда задумывайся над тем, что говоришь! – прошипела я. – Этой фразой ты сегодня дал зятю разрешение неуважать твою дочь, делать с ней все что угодно. Ты испортил дочери жизнь. Я с тобой радости не видела, и ее ты обрек на такое же «счастье». Гордись своей глупостью!» А с него как с гуся вода. И ухом не повел! Не дошло… Он не умел слушать других, потому что был слишком уверен в своем мнении. Он во всем самый-самый… даже когда нос сует в приготовление еды.
– И что дальше? – спросила Аня.
– Развелась дочь через три года. Очень страдала, первое время чувствовала себя неполноценной, неудачницей. Потом поняла, что бывший муж ее недостоин. Он не мог, как и ее отец, оценить ни добра, ни заботы. И у младшей дочки есть трудности.
«Свои дети всегда правы», – подумала Инна.
– Иногда проблемы не стоит решать, если их можно обойти, – сказала Лера. – А у сына как дела?
– Нормально. Он руководитель небольшой фирмы. Пока процветает, а дальше что Бог даст. Мы любим друг друга, но часто спорим. Иногда приходится объяснять ему самые простые вещи. Только в отличие от отца, он задумывается над моими словами. Как-то ругаться в доме при мне начал. Я ему говорю, мол, когда произносишь матерные слова, ты выказываешь неуважение не только ко мне, но прежде всего к себе. Ты даешь понять самому себе, что слаб, не можешь сдержаться. А если просто не хочешь держать себя в руках, это еще хуже. Значит, ты жестокосерден, не жалеешь моих чувств.
А раз даже поссорились. Помирились, конечно, но осадок остался… Уехал Федор без нас с друзьями. Погода как назло была чудная. Он на природе, а я с внуками в городе, в жарище-пылище. Конечно, обиделась. Я без него с учетом любых обстоятельств одна никогда никуда надолго не отлучалась… А сынок тут как тут со своим советом: мол, если не можешь изменить ситуацию, меняй отношение к ней. Ну, я и завелась. Говорю ему: «Нет чтобы сказать отцу – задумайся над своим поведением, а ты… Он гадко ведет себя в семье, а я должна что-то в себе менять, чтобы спокойно смотреть на подобные факты? А почему бы ему не измениться, не стать добрее, порядочнее? Если всегда защищать подлецов, мир никогда не станет лучше».
Тут он занервничал, голос повысил. Я вздохнула и говорю: «Тебя убило, что мать из кожи лезла, чтобы накормить семью, а твой папочка в трудные годы начала перестройки оплачивал обучение дочери своей любовницы, этой хитрой шлюшки. Тебя до крови в сердце задело, что он променял тебя на чужого ребенка…»
– Так она не шлюха, а проститутка! – непререкаемо заявила Инна.
– Зря, конечно, напомнила. Не сдержалась. Закричала: «А ты, я знаю, простил его!..» А в семьи своих детей я не лезу. Мне же не нравилось, как перекраивали и коверкали мою собственную. Дети сами выбрали себе дорогу, спутника жизни. Если просили совета – советовала, просили помощи – помогала.
Эмма устало откинулась на спинку дивана.
– …Подруга говорила: «Если тебя муж не любит, люби себя». Не получалось. Не приучена о себе думать. Я даже когда разлюбила Федора, продолжала с ним нянчиться. Сходила с ума от раздвоения, от эмоционального опустошения и обиды, а все равно не могла, чтобы не накормить, не погладить ему костюм. Правда, без прежнего энтузиазма… Была головокружительная любовь, теперь осталась болезненная привязанность. Я так и не сумела разорвать порочный круг…
Просто я постепенно стала отвоевывать себе право иметь свободное время и возможность распоряжаться им по своему усмотрению. Мне не надо было задумываться, чем бы я хотела заняться на досуге. Я всегда мечтала научиться профессионально шить самые современные, красивые вещи, но не могла себе этого позволить и тем обворовывала себя. Я даже не осмеливалась на это претендовать, меня терзало угрызение совести, мол, я могла бы потратить это время на мужа. Он меня в чувствах обворовывал, даря себя другим, я себя – еще и в хобби. Одни минусы… Но позволила я себе осуществить это увлечение много лет спустя, уже после болезни.
И в словах я стала более жесткой, не щажу, как раньше, его самолюбия. Как-то он, собственно, как всегда и везде, разошелся в излишнем внимании к одной женщине. А я ему говорю: «Обрати внимание, как ведут себя другие мужчины: степенно, с чувством собственного достоинства или скромно, сдержанно. А ты напоминаешь мне кобелька в поисках очередной сучки. Обнюхиваешь всех женщин подряд, под хвосты… то бишь в глаза заглядываешь, заигрываешь, вьюном крутишься, чтобы привлечь к себе внимание... И вроде бы умным считаешься. Да, видно, ум и воспитанность у тебя в разных файлах лежат. Представь себе, что я так же стала вести себя с мужчинами. Наверное, сказал бы, что я чокнулась от переизбытка гормонов».
Разговаривая с Жанной, Эмма перешла на тихий шепот:
– …Еще обидно… получалось, в начале перестройки, когда у нас были большие материальные трудности, Федор, как говорится, пас чужую корову в нашем огороде… Муж этой проститутки зарабатывал большие деньги, но ей всё было мало. Ей надо было еще ощипывать таких «умников», как мой Федор. Один звоночек сделает – она была из тех, кто в то время начальствовал – и половину заработанного Федором себе забирает. Наверняка не одного его грабила. Видно, чувствовала глубочайшее удовольствие от своей власти над мужчинами. А внешне ни кожи, ни рожи. И чем только брала? Хитростью, наглостью, лестью? Наверное, всем сразу. На лицо я была не из последних, и фигура как у артистки Гурченко. Талия сорок пять. Ноги, правда, могли быть и длиннее, но каблуки делали свое дело. В сорок лет, как девчонка, стройна. Больше двадцати пяти не давали. Косметики ни грамма, свои краски не поблекли. Я на юбилей себе впервые помаду купила.
Инна взглянула на Лену, на ее усталые, отяжелевшие плечи, на руки, неподвижно лежащие на подлокотниках кресла. И ей вдруг вспомнилась университетская база отдыха, совместные танцы детей и взрослых. Им с Леной по сорок пять. Они еще худенькие, стройные и подвижные, как девчонки. В гости из соседнего лагеря пришли преподаватели технологического института. Была прекрасная дружеская атмосфера. Веселились от души. Еще не было перестройки.
На следующий день, просматривая видеокадры, один преподаватель спросил у Лены: «Вы в детстве занимались балетом?» «Почему вы так думаете?» – удивилась она. «Вы прекрасно двигаетесь, пожалуй, лучше всех из нашей компании. У вас какая-то особенная, неподражаемая грация», – ответил гость. «Ну, если считать перетаскивание на плечах мешков с зерном, с картошкой или с цементом в течение нескольких лет хорошей балетной тренировкой, то «да», – рассмеялась Лена. «Тяжелая работа не испортила то, что заложила в вас природа!» – сказал профессор потрясенно. Лена была искренне удивлена и смущена такой оценкой ее внешних данных. Помнится, пошутила: «А что я еще лет так через десять услышу!» В ее голосе звучала самоирония.
Эмма заговорила еще тише:
– …А как-то ее увидела. Не знала, что это она… та самая, на которую вдруг запал Федор, – я боялась на нее нечаянно наткнуться: кто бы знал, как я болезненно самолюбива! – но почему-то обратила внимание на эту женщину. На вид совсем старушка лет за шестьдесят. Шла, подавшись вперед, точно привыкла опираться на клюку. Тонкие ступни ног все время выворачивались наружу из туфлей на низком толстом каблуке. Живот как у женщины на восьмом месяце. Пальцы на руках красные, тонкие, как крючки. (С собой невольно сравнивала, хотя не знала, что мы ровесницы.) Глаза цепкие, острые, хищные. Я еще подумала тогда, что в молодости она, наверное, если кого зацепляла, то уже не выпускала из своих коготков. Такая ни перед чем не остановится... И она на секунду блеснула в мою сторону жадным любопытствующим взглядом… Наверное, знала, кто я. Эта женщина выглядела лет на двадцать старше моего мужа. Мне и в голову не могло прийти, что он с этой старухой…
– У меня есть знакомая. Внешние данные ниже среднего. Но она постоянно говорит, какая она умная и красивая. Держится уверенно, будто и правда она самая-самая. И все привыкают к ее словам... Видно, та женщина расхваливала себя, а твой Федор верил ей, как верил своей матери, – предположила Жанна.
– Как ей это удавалось?
– Возможно, она сначала хвалила его, а потом себя.
Эмма на миг засомневалась, стоит ли продолжать разговор, и все же решилась.
– Это была самая длительная связь Федора. Хочешь – верь, хочешь – не верь, и с ней он валандался, не забывая о других… Не он, она его выбрала и увлекла. Сам бы он не решился. Зазвала его домой будто бы срочные бумаги подписать, напоила и в постель затащила. Именно она обучила его тонкостям лжи и манипуляциям с людьми. И что самое обидное, мой муж защищал ее, когда я обзывала ее словами, которых она заслуживала, называл ее порядочной женщиной. «С каких это пор гулять при живом муже считается порядочностью? – спрашивала я. – Где же твоя логика?» Но доказывать элементарные вещи человеку, находящемуся под гипнозом, бесполезно... Раз он кидался на ее защиту, значит, она или память о ней дорога ему.
– И до сих пор защищает?