По тому, что я встретила его в коридоре, нервно ходившим туда-сюда, с обжигающей радостью поняла: ждет. Это польстило самолюбию и придало уверенности. Не я, он ждет. Игра в прятки с самой собой продолжалась. Сошлись в конце полутемного коридора. В кратких возгласах выразили удивление от неожиданной встречи. Он судорожно сжал мои руки в своих больших, плотных, горячих, бурно и напористо зашептал яркие красивые слова. Мне было приятно их слышать. Они ласкали слух и сердце. Мелькнула грустная мысль: «Не любовь и даже не влюбленность, плоть говорит во мне. Тело соскучилось по ласке, природа требует свое». Его пальцы коснулись моих губ, заскользили по волосам, плечам. Он резко прижал меня к стене. И это решительное, напористое, неласковое движение вызвало во мне противодействие, я вырвалась. Он схватил мои руки, стал целовать их и вдруг снова, теперь уже нежнее, притянул к себе и коснулся моих губ. Я не оттолкнула. Во мне говорило любопытство. Он целовал страстно и продолжительно. Его поведение мне было интересно. Я прислушивалась к своим ощущениям и чувствовала, что завожусь все больше и больше. Колени слабели, ноги подкашивались. Я уже начинала бояться, что не выдержу, уступлю его ласкам, горячему, настойчивому шепоту, его сильному, молодому, упругому телу. Наши ломкие тени метались по стене…
«Что я делаю? – пронеслось в голове. – Истинная страсть не может уместиться в рамках приличия. Любовная страсть или физическое влечение?..» Разум во мне всегда преобладал над страстью. Контроль, контроль… Вдруг мысль о его семье смутила мой начинавший туманиться разум. Я пробормотала заплетающимся, будто пьяным языком: «Нельзя, у вас жена, сын». В тот момент я на самом деле воспринимала себя как серьезную угрозу его семье. И тут он быстро-быстро зашептал, что давно не любит жену, что она такая вот и такая… Его нелестные слова о матери своего ребенка отрезвили меня, как обухом по голове стукнули. Я неожиданно представила себя на месте его жены и мгновенно обрела способность здраво мыслить. И вот тут-то я окончательно убедилась, что не зарождающаяся влюбленность бросила меня в объятья женатого незнакомца, а нечто совсем иное, постыдное.
Бежала домой и думала: «Почему я чуть не сорвалась? Безнаказанность ощутила: чужой, из другого города, никто не узнает. Интуитивно почувствовала слабака, которого можно увести? Нет. От семьи, от ребенка – никогда!.. Все же физиология виновата». Успокоилась. «С нею-то можно бороться, она контролируема. Я не впустила его в свою жизнь, но хоть кратковременно, да впустила в свои мечты. А он не стоил того». Бабушка когда-то говорила: «Измена в мыслях, тоже измена». Строга была. На меня накатила волна раскаяния: глупость сделала.
Возвращалась по пустынному ночному городу, переполненная отрицательными эмоциями: недовольством собой, раздражением, презрением к себе и к нему, брезгливостью. Ломило в затылке, стискивало виски. Хотелось как можно скорее перевести случившееся в разряд прошлого. Чтобы унять монотонную, саднящую боль в сердце, попыталась отвлечься, вспоминая слова своих старших подруг о мужьях. «Многие мужчины лет до сорока-пятидесяти незрелые. Им надо, чтобы что-то их крепко стукнуло по голове, только тогда просыпаются от себялюбия». Правы ли подружки? Ой ли! «…И опять-таки они просыпаются из страха за себя. Забаловали, залюбили мы мужчин, вот и забывают они обо всех, кроме себя. Как капризные дети. Мы, матери, в первую очередь виноваты. А может, эмансипация отучила мужчин от ответственности? Привыкли на женщин надеяться. Видно всё вкупе». Зарылась лицом в подушку и сон увел меня в царство покоя, прихватив с собой мои грустные мысли. До сегодняшнего дня не вспоминала об этом неприятном случае...
А вскоре – видно я не могла жить без состояния влюбленности – на моем пути встретился еще один человек, достойный моего внимания – милый такой, молоденький, скромный. Но в работе, когда нужно, он мог быть сильным и требовательным. Почти десять лет я представляла его своим рыцарем, героем. Я вспоминала о нем и в минуты редких радостей, и в дни и недели трудностей. Он был ангелом-хранителем моей души, сторожем моей нравственности. Мне казалось, что его внимательные, ласковые глаза неотступно следили за мной, смягчали, тормозили отрицательные эмоции. Его постоянное присутствие в моем сердце не позволяло пробраться в него непорядочным, хитрым и коварным мужчинам. И такие встречались.
Эта влюбленность была мне необходима. Очень уж тоскливо иногда бывало одной, но заслон, выставленный его положительной личностью, был так крепок и надежен, что об него разбивались попытки недостойных занять мое сердце. А без сердца я не могла идти ни на какой контакт. Я шутила, получала комплименты, и этим всё заканчивалось. Ни одному мужчине больше не позволяла себя ни обнять, ни поцеловать. Гордилась своей стойкостью. Яркого презрения к мужчинам не испытывала, с пониманием относилась к их слабостям, к их попыткам завоевать меня, достаточно еще молодую, свободную, независимую, неглупую. Я знала, им было бы приятно получить внимание такой женщины, лишний раз почувствовать, что они еще что-то значат как мужчины.
Мы не виделись с ним после первой встречи девять лет, хотя в минуты жутчайшей тоски и одиночества, периодически нападавшей на меня по ночам, я несколько раз приезжала к зданию, где он работал, в надежде хоть издали увидеть его слегка сутулую, чуть подавшуюся вперед фигуру. Но случай не представлялся, (так было угодно судьбе), и я, разрядившись и уже недовольная своим «молодежным» поступком, отправлялась домой, коря себя за потерю времени, которое могла бы уделить сыну.
И вдруг случай снова свел нас. Он помог моему сыну, продемонстрировав себя великолепным специалистом. Я на радостях в задушевной беседе поделилась с ним доброй о нем памятью на протяжении всех этих лет. Ему польстило мое откровение. Он стал иногда звонить мне. А как-то пришел ко мне на работу и начал жаловаться на трудности, на желание преклонить на чье-то доброе плечо усталую голову. А я, привыкшая по минутам рассчитывать каждый свой день, не могла найти время поговорить с ним и выслушивала его жалобы на бегу. И только извинялась то за одно, то за другое мое отвлечение на преподавателей и студентов. Он удивился моему напряженному ритму работы и стал доказывать, что так я долго не выдержу. А я слушала его, а сама думала: «У него хорошая семья. Он очень любит свою жену, которая, как он считает, подходит ему во всех смыслах. Она страшно ревнует его, стесняется своей полноты, которая его как раз-то и устраивает. Ему нравится ее уютность. Тогда зачем он звонит, зачем пришел, делает комплименты?».
И вдруг, в какой-то момент разговора, я поняла его корыстный интерес. «Почему взаимоотношения надо обязательно сводить к постели? Почему просто не попросил помочь? Я же с радостью…» Противно стало. Брезгливость у меня к подобного рода людям. Видела-перевидела таких…
Больше не лежала к нему моя душа. Романтичная сказка закончилась. Я одномоментно отрезала. И это не причинило мне боли, потому что я уже не была в него влюблена. Я решила – хотя возможно и не права, – что в принципе ради карьеры, ради своей семьи он не станет считаться со способами ее достижения. И вышестоящего начальника споит, и сможет уволить ему неугодного. Да мало ли чего еще сделает. И все оправдает словами: «Такова жизнь, и не мне ее менять. Жизнь – это борьба». С кем борьба? С собой, со своей врожденной порядочностью? А ведь какой талантливый!.. И таким он остался в моей памяти. Только с некоторым осадком… И ничего тут уже не поделаешь...
Я тогда еще подумала: «Ленины влюбленности – это ее малые радости, дополнительные, тайные источники ее сил, ее оптимизма».
– Еще одно очень милое знакомство вспомнилось. Он из другого вуза нашего города. Мы встретились на научной конференции, а потом было несколько лет «встреч» на расстоянии: каждый вечер, возвращаясь с вечерних занятий, я видела его работающим на подоконнике при ночнике. Не ожидала я от закоренелого педанта способности влюбляться. Это было так искренне, так трогательно…
Порой задумываюсь: почему я часто влюблялась? Незаполненная душа тому виной? Так в ней всегда был Андрей. Тоска по теплу и нежности?.. Редко кому выпадает счастье отыскать в человеческом потоке свою истинную половину, вот и влечет искать в других людях то, чего недополучают в семье… Как иногда хотелось уткнуться лицом в сильные добрые мужские руки…
Еще был случай. В Казахстане я тогда проработала набегами в общей сложности почти целый год. Очутилась я в восточной столице не от чрезмерного тщеславия, не от желания познать чужую культуру (хотя и это не исключалось), серьезный договор у нас был с местным НИИ, и часто требовалось мое личное присутствие как его руководителя. Помимо всего прочего, спецкурс четверокурсникам в тамошнем политехническом институте успевала за это время блоками начитывать.
Помню, спешу на лекцию, а навстречу идет мужчина, черты лица которого заставили меня обратить на него внимание. Даже, пожалуй, не черты лица а, скорее всего, выражение угольно-черных глаз остановило меня. «Какое необыкновенное украшение!» – только и подумала. «Склонна полагать, что еще голос понравился, его богатая интонационная палитра. Особенно красивым его, пожалуй, не назовешь, но был он глубоким, колоритным, своеобразным. Приветствие «здравствуйте» он произносил с тончайшими звуковыми оттенками и с таким многообразием чувственных нюансов, что я не только поразилась, но и восхитилась его мастерством общения», – несколько позже размышляла я, представляя уровень его взаимоотношений с этими людьми. – «Умеет торговать лицом и голосом», – сказал бы о нем мой шеф».
– Ты испытывала от него «поистине эстетическое, стилистическое наслаждение, которое в твоем случае приравнивалось к эротическому», – пошутила я. А Лена не обиделась, хотя и не хотела шутить на эту тему, потому что для нее это на самом деле было серьезно.
– Сложен был прекрасно: широкий разворот плеч, прямая спина, походка спортсмена. Под строгим, прекрасно сшитым костюмом, просматривалась сухая, поджарая, мускулистая фигура, – продолжила она. – Люблю в мужчине рафинированность, изысканность. Немногословен, сдержан, очень даже сдержан. Может быть, неэмоционален? Любопытство вызывал. Кто такой? В чем его необыкновенное обаяние?
Обнаружила его случайно в деканате. Мне в помощь дали лаборантку, которая, по ее собственному выражению, «намылилась» уходить с кафедры. Скучно ей было среди приборов и «сухих» сотрудников. Ее художественная натура бунтовала от строгого распорядка, от необходимости выполнения каждодневных, четких обязанностей. Натурой она была увлекающейся. Могла неделю ничего не делать, болтаться по лабораториям, хохотать, часами отвлекать всех от работы, а потом вдруг, без особого на то указания, за короткий срок прекрасно оформить все стенды, написать массу плакатов. И делала все это быстро, красиво, не считаясь со временем. Работала по вдохновению и с вдохновением. Затем снова возникал «застой души» – длительное безделье. И она опять только раздавала направо и налево обещания и ничего не выполняла.
Все любили ее веселый, свободный нрав, видели в ней подружку, ровесницу. Она была не глупой, а просто безалаберной, восторженной, романтичной и в то же время практичной (себе на уме), молоденькой стервочкой, косящей под наивную дурочку. Легка в обращении, даже слишком легка. Никого не обижала, и на нее не обижались… Умела как-то…
Ох, увлеклась я, от темы ушла. Так вот, я как бы шефство над Машей взяла и решила помочь ей найти работу по душе на факультете художественного конструирования. Скромненько эдак зашла с ней в деканат, представилась, не уточняя своего статуса, и Машу охарактеризовала положительно. Декан неожиданно широко улыбнулся и, насколько я поняла, почему-то решил, что это я собираюсь устраиваться к нему на работу. Вытолкнув вперед Машу, я уточнила, за кого ратую. Но он все равно смотрел в основном на меня, а в конце разговора, как бы шутя, предложил нам обеим перейти под его крыло. Я вежливо обосновала свой отказ и удалилась, оставив Машу для беседы по существу дела. Но его взгляд уже заложил краеугольный камень в фундамент моего расположения к нему.
С тех пор мы здоровались очень даже приветливо, хотя и строго. И встретившись не в первый раз за день в холле института, также мило обменивались молчаливыми взглядами и, довольные друг другом, расходились по своим делам. Достаточно скоро эти встречи стали не просто ритуалом, они сделались необходимостью. Он всегда знал о моем очередном приезде в командировку. Я заприметила, что он посещает сквер и магазины района моего временного проживания, и хотя бы мельком стремилась увидеть его. Как-то обратила внимание на то, что, идя по улице, он ищет меня глазами. И я провожала его глазами до тех пор, пока его прямая спина не затеряется в толпе. Мне было приятно, о большем я не помышляла.
…Одна связанная с ним грустная история припомнилась. Раз мне срочно потребовалось подписать у директора отчет по командировке. Был конец рабочего дня. Секретаря на месте не оказалось. Рискнула сама пойти в его кабинет. Тихо стучу, осторожно приоткрываю дверь, чтобы заглянуть, на месте ли он. И буквально замираю. В пяти шагах от меня разыгрывалась трагическая сцена. От волнения я не слышала слов, только видела, что стоит мой знакомый в позе Наполеона и в чем-то отказывает старому директору высокомерным, презрительным тоном. А тот стоит сгорбленный, держится за сердце и что-то отвечает сдавленным голосом. Не поверила я этой униженной позе начальника. Слишком хорошо представляла его характер. Успела узнать его артистические способности и умение манипулировать людьми. «Что же вы делаете! Не запрягли, а уже погоняете! Не умно. Не простит он вам этой, пусть даже специально проигранной сцены. Он же нарочно проверяет вас на вшивость, а вы купились», – с горечью подумала я о недальновидности своего знакомого. Случайно подсмотренная сцена снабдила меня точной информацией о событиях, которые позже развернулись в институте.
Разумеется, я не рискнула делать категорических выводов. Мое мнение, к сожалению, подтвердилось. Через неделю было открытое партийное собрание, где незнакомый мне мужчина (похоже, из клерков) из обкома (я еще удивилась: почему не заместитель партийного руководителя области?) представлял членам ученого Совета и всему коллективу моего знакомого как будущего руководителя вуза. А я в этот момент внимательно смотрела на старого директора. Ни один мускул не дрогнул на его лице. «Он знает, что это «липа». Скорее всего, сам устроил этот цирк, чтобы щелкнуть по носу несговорчивого, не очень умного претендента», – поняла я.
Перебросила взгляд на знакомого. Он улыбнулся мне едва заметно, одними глазами. Я удивленно взглянула на него и легонько отрицательно качнула головой. Но он не воспринял мой жест. Он был в состоянии эйфории. Многие поверили словам представителя обкома и стали оказывать претенденту повышенное внимание. Но не стал мой знакомый директором. «Ушли» его с руководящей должности. Могло быть и хуже…
Мы и потом, когда мне случалось быть в этом городе в командировке, при встрече уважительно разговаривали, интересовались личной жизнью друг друга. Нас ничего не связывало и не разделяло, поэтому и отношения складывались простые, добрые, дружеские.
…Пока была молода, было много попыток свернуть меня «с пути истинного». Только появилась я в институте и сразу приглянулась одному зав. кафедрой. Он слыл ярким самородком и сам себя осознавал как эффектного обольстителя. Ему нравилось увеличивать коллекцию обожающих его женщин. Внешне хорош, и язык прекрасно подвешен. Но в моих мозгах технаря его речи звучали красивым словоблудием. Я же не студентка. Меня этим не проймешь. Мне нравится новизна услышанного, а не тривиальные истины в новом цветистом обрамлении. Он быстро потерял свою прелесть в моих глазах. Я ценила железную логику технического интеллекта и глубину знаний, а мужское любование собой мне претило. Профессор был по-своему умен, поразительно обаятелен, притягателен, но не в моем вкусе, хотя я не могла не отметить и не выделить его среди гуманитариев. Мое сердце он не задел. Легкую рябь на поверхности произвел и остался в памяти лишь маленькой черточкой, да и та стерлась, когда соприкоснулась с ним на вступительных экзаменах… И все же злые языки некоторое время болтали о нас. Я выслушивала чудовищные по своей несправедливости оговоры. Потом осознала, что, не понимая сущности некоторых людей, сама давала им пищу для кривотолков своим искренним восхищением тем или другим человеком.
Все встреченные мной достойные мужчины – их можно посчитать по пальцам одной руки – не умели ухаживать, увлекать. А те, которые умели – были самцы, и я сторонилась их. Иногда мне казалось, что наши так называемые отношения могли бы перейти известную грань, если бы они были решительнее… Нет, не могли… только молчаливое взаимопонимание... Нравились, но что-то внутри меня не откликалось, так, чтобы на самом деле и всерьез, так, чтобы позволить себе переступить… Наверное, я подсознательно чувствовала, что так хорошо, как с Андреем мне не будет ни с кем, потому что, вне всякого сомнения, я любила его. А любовь и влюбленность далеко не одно и то же. Нравственные правила, привитые в детстве, были во мне много сильнее желания частично обладать обожаемым мужчиной. «Я никогда не позволю оскорбить его своим признанием. Только тогда я имею право смело и прямо смотреть ему в глаза», – думала я о каждом, в кого влюблялась. Я ценила их за то, что они не претендовали на постельные отношения, за то, что за спиной ничего дурного не говорили. Они, наверное, как и я, нуждались в платоническом обожании.
Я сама кроила свою судьбу на свой лад: выбирала в кого влюбляться, сама добивалась взаимности и никогда не жалела, что не переходила границу дозволенного. В этой связи вспомнилась мне шутка из любимого журнала «Крокодил»: «Добивался победы, а потом не знал, что с ней делать», – рассмеялась Лена искренно и заливисто. – Все проходит. И влюбленности, пусть даже долговременные, тоже проходили, оставляя то грустный, то радостный след, то разочарование и пустоту. Всякое случалось. На то и жизнь, на то и ее разнообразие…
Одна мысль не давала мне покоя: почему я не представляла обожаемых мужчин в своей постели? Любовь к Андрею, романтичность, порядочность или еще что-то… из юности? Помнится, отпустила меня бабушка на речку выкупаться после сенокоса. Быстренько занырнула. Лежу, блаженствую, глаза прикрыла, греюсь на раскаленном песке. Мужчины рядом о чем-то спорят с женщинами. Мечтательно поднимаю глаза в небо, а взгляд уперся в голого мужчину… Черный, волосатый, ужасный, противный. Передернуло от страха. Вскочила, помчалась сломя голову… Тринадцать мне тогда было.
Еще один жуткий случай был. Возвращалась я часов в десять вечера из кинотеатра. Уже темнело. Я отстала от класса. Шнурок на ботинке развязался, да еще и порвался. Поднимаюсь с корточек – огромный вдребезину пьяный мужик передо мной в приспущенных брюках. Что-то мямлит, чего-то просит. Я отступаю, он меня к забору притискивает. Не сразу дошло, чего ему надо. Вдруг жутко тошнотворно сделалось. Выскользнула, в ужасе рванула от него. Он, матерясь, за мной. Я пришпорила. Думаю, если догонит, убью гада к чертовой матери чем ни попадя… Вот и одноклассники. Долго еще трясло от отвращения...