— Где комбат? — спросил Краснов, не видя на командном пункте Бельского.
— Ранен комбат, — тихо сказал Лазарев. — Повел в атаку третью роту...
— Да не объясняйте, вы мне! Все знаю! — отмахнулся Краснов. — Где он?
Лазарев показал глазами в угол комнаты:
— Лежит. Вон там.
Подойдя, Краснов и узнал и не узнал Бельского. Серое, осунувшееся лицо, впавшие бескровные щеки, черный рот и из уголка его — протянувшаяся наискось но подбородку кроваво-красная прожилка. Какой-нибудь час назад этот человек разговаривал, ел, смеялся, смотрел, распоряжался, привычно и легко командовал батальоном, а теперь он лежал неузнаваемо чужой и страшный, с раздробленными ногами и простреленной грудью. Краснову мгновенно припомнились все их разговоры, легкое перекрытие окопа над головой, далеко отсюда, на крохотном дунайском плацдарме под Эрчи, ночной дождь и маленький, дымно тлеющий костерок на дне окопа... Он вспомнил, каким был Бельский под Бичке, под Замолью, в Каполнаш-Ниеке... И такого Бельского больше не было.
— И фельдшер куда-то пропал, — сказал Лазарев.
Краснов тяжело посмотрел на него:
— Фельдшер убит. Он был в первой роте. Остались одни санинструктора. А что санинструктора!.. Командир бригады знает?
— Я сразу доложил. Он сказал, что посылает санитарную машину. Уже час прошел, а никакой машины! Наш «виллис» разбит, штабная полуторка без баллонов. Да и не проскочили бы все равно. Потемнеет, рискнем на мотоцикле.
— «Чайка» слушает, — заговорил вдруг радист. — Сейчас! — Он протянул трубку радиотелефона Лазареву. — Лейтенант Махоркин.
Начальник штаба слушал, изредка кивая и «угукая».
— Угу... Понятно, — сказал он в конце разговора и, сунув трубку радисту, взглянул на замполита. — Танкисты машину не дали.
— Какую машину?
— Танк. Мы хотели комбата в тыл...
— И правильно не дали! Кто посмеет гнать боеспособную машину в тыл?
Взглянув в окно, замполит увидел, что по широкому межквартальному переулку со стороны Фаворитенштрассе, развернув башню назад, все-таки идет какая-то «тридцатьчетверка». Два раза она выстрелила с коротких остановок из орудия но противоположной стороне улицы, занятой немцами, и круто свернула за угол дома, где был КП батальона.
— Талащенко ворвался в комнату, чуть прихрамывая, отпихнул подвернувшегося под руку солдата-связиста, увидел Краснова, Лазарева и Чибисова и, не здороваясь, даже не протянув никому руки, громко спросил:
— Где Бельский?
— Там, — Краснов кивнул в угол, где лежал Бельский,
— Разыскать носилки! Хоть из-под земли! Быстро!
Замполит поднял голову:
— Что ты хочешь делать, Гриша?
— Положим в танк и вывезем.
— Как ты его туда положишь? — горько усмехнулся Краснов, представляя себе, как под огнем противника просовывают в узкий прямоугольный люк механика или в круглый люк башни, окровавленного, изрешеченного пулями Бельского. Он представил себе эту картину, и его передернуло.
— Положим! Бориса надо спасать!..
— Надо спасать, — повторил Краснов.
Мины ложились все ближе и ближе. Широко и раскатисто, будто гонимая ветром, с фланга на фланг батальона гуляла автоматно-пулеметная стрельба. С той стороны, где находилась рота Махоркина, доносились жесткие хлопки танковых пушек.
Талащенко подошел к Бельскому, опустился на колени:
— Боря!.. Ты слышишь меня, Боря?