— Они живут плохо и не ценят ничего, кроме служения своим богам, — сказал Птолемей, выглядевший не в пример обычному спокойствию слегка растерянным.
— Прикажи убить всех, кто помогал этому… А его красавицу выдать замуж за одного из конюхов при гетайрах!
Александр спешился и принял спрыгнувшую с Боанергоса «царицу амазонок». Взяв за руку, он повел ее на самый высокий ряд скамей под навесом из драгоценной пурпуровой ткани, взятой из кладовых восточного дворца.
Солнце скрылось за холмами, когда Александр покинул празднество. Они ехали все в ряд — Таис, по-прежнему в обличье амазонки, Птолемей, Гефестион и Кратер. Остальные полководцы следовали на шаг позади, а по сторонам двойной цепочкой ехала охрана из одетых в броню гетайров. Узкий серпик молодого месяца заблестел над самой вершиной почерневших восточных гор, едва погасла палевая кайма заката.
Гефестион сказал что-то Кратеру, и оба захохотали. Таис покосилась, удивляясь неожиданной веселости всегда серьезного Кратера.
— Они вспоминают конец представления, — пояснил Птолемей.
Таис врезался в память удивительный танец со змеей в мягком предзакатном свете и тишине. Высокая, тонкая, необыкновенно гибкая нубийка и вавилонянка, бледнокожая, с пышными формами, создали впечатление, будто кольца черного змеистого тела в самом деле обвивают белую девушку. Черная «змея», казалось, то поднималась из-за спины своей «жертвы», кладя голову на ее плечо, то вздымалась от земли, проскальзывая между ног вавилонянки.
— Ты говоришь о танце со змеей? — спросила Таис.
— Вовсе нет. Разве это тонкое искусство может пронять Кратера? Нет, он вспоминает компанию вавилонских акробатов, изобразивших пантомиму любви.
— Что же хорошего? — удивилась гетера. — Правда, девушки очень красивы, но мужчины — почти все сирийцы, с их жирноватыми, задастыми фигурами, — изображали гадость.
— Но как они искусны в позах! Такое не придет в голову и служителям Котитто!
— Ты тоже восхищен этим представлением? — спросила Таис.
— Ты мало знаешь меня! Или притворяешься?
Таис хитро прищурилась, поправляя за спиной цепочку, соединявшую ее «заемные» косы.
— Любой муж не может смотреть на это иначе как с негодованием. Недозрелые щенки или евнухи — другое дело! — рассердился Птолемей.
— Интересно, почему? Я негодую оттого, что святое служение Афродите и Кибеле, тайна, которую знают лишь богиня и поднявшиеся до нее двое, выставляется напоказ, унижает человека до скота и служит порождению низких чувств, осмеянию красоты. Мерзкое нарушение завета богов! — негодующе сказала Таис.
— Это я хорошо понимаю. Но еще чувствую себя обкраденным, — улыбнулся Птолемей.
— А, тебе хочется быть на месте сирийцев?! — догадалась Таис.
— В самом деле! Не на подмостках, конечно, но красивая женщина — любая — должна быть моей. Если она принадлежит другому, я не вижу и не знаю этого. Но если ее обнимают и ласкают у меня на глазах, это оскорбляет меня. Не могу принять такого зрелища!
Александр с интересом прислушался к разговору, одобрительно кивая.
— Мне хочется задать тебе вопрос, — обратился он к Таис.
— Слушаю тебя, царь. — По знаку Александра афинянка подъехала вплотную.
— Хотела бы ты быть царицей амазонок на самом деле? — вполголоса спросил Александр.
— Для тебя — да, для себя — нет! Ты не можешь продолжать придуманную тобою сказку.
— Пожалуй! Почему ты знаешь?
— Сказку можно осуществить только через женщину. А ты не смог быть со мной больше суток. И ушел.
— Ты взяла меня всего и столь же неистова, как я.
— С тобой. Жрица Кибелы сказала, что Красота и Смерть неразлучны. Я тогда не поняла ее, а теперь…
— Что теперь?
— А теперь поцелуи великого Александра памятны мне с той евфратской ночи. Я еду с тобой… на миг осуществилась легенда о твоей любви… не ко мне, к царице амазонок! А царица… исчезла! — И Таис послала Боанергоса вперед в темноту, не обращая внимания на предостерегающий возглас Птолемея…