— И я не стала «быков приносящей» невестой, а попала в школу гетер храма Афродиты Коринфской.
— И сделалась славой Афин! — вскричал Птолемей, выпивая свою чашу.
— А Эгесихора? — спросил Неарх.
— Я старше Таис. История моей жизни прошла следом змеи — не для каждого любопытного, — презрительно сказала спартанка.
— Теперь я знаю, почему ты какая-то особенная, — сказал Птолемей, — по образу настоящая дочь Крита!
Неарх коротко и недобро засмеялся.
— Что ты знаешь о Крите, македонец? Крит — гнездовье пиратов, пришельцев со всех концов Эллады, Ионии, Сицилии и Финикии. Сброд разрушил и вытоптал страну, уничтожил древнюю славу детей Миноса.
— Говоря о Крите, я имел в сердце именно великолепный народ — морских владык, — давно ушедший в царство теней.
— И ты прав, Неарх, сказав, что перед нами тессалийская еда, — вмешался Александр, — если верно то, что критяне — родичи тессалийцев, а те — пеласгов, как писал Геродот.
— Но критяне — повелители моря, а тессалийцы — конный народ, — возразил Неарх.
— Но не кочевой, они — кормящие коней земледельцы, — вдруг сказала Таис, — поэты издавна воспевали «холмную Фтию Эллады, славную жен красотою»…
— И гремящими от конского бега равнинами, — добавил Александр.
— Потомки повелителей моря, по-моему, — спартанцы. — Неарх бросил взгляд на Эгесихору.
— Только по законам, Неарх. Взгляни на золотые волосы Эгесихоры — где тут Крит?
— Что касается моря, то я видел критянку, купавшуюся и бурю, когда ни одна другая женщина не посмела бы, — сказал Птолемей.
— А кто видел Таис верхом на лошади, тот видел амазонку, — сказала Эгесихора.
— Поэт Алкман, спартанец, сравнивал лаконских девушек с энтийскими лошадьми, — рассмеялся Гефестион, уже вливший в себя немало вкусного черно-синего вина.
— Тот, кто воспевает их красоту, когда они идут с танцами и пением приносить жертву богине, нагие, с распущенными волосами, подобными густым гривам золотисто-рыжих пафлагонских кобыл, — ответила Эгесихора.
— Вы обе много знаете! — воскликнул Александр.
— Их профессия — они продают не только Эрос, но и знания, воспитанность, искусство и красоту чувств, — сказал с видом знатока Гефестион. — Знаете ли вы, — поддразнил он, — что такое гетера высшего круга в самом высоком городе искусств и поэзии во всей ойкумене? Образованнейшая из образованных, искуснейшая танцовщица, чтица, вдохновительница художников и поэтов, с неотразимым обаянием женственной прелести… вот что такое Эгесихора!
— А Таис? — прервал Птолемей.
— В семнадцать лет она — знаменитость. В Афинах это выше многих великих титулов полководцев, владык и философов окрестных стран. И нельзя стать ею, если не одарят боги вещим сердцем, кому с детства открыты чувства и сущность людей, тонкие ощущения и знание истинной красоты гораздо более глубокое, чем у большинства людей…
— Ты говоришь о ней как о богине, — сказал Неарх, недовольный тем, что Гефестион расценил спартанку ниже Таис, — смотри, она сама себя не чувствует такой…
— Это и есть верный признак душевной высоты, — вдруг сказал Александр и задумался: «Длинные гривы…» Слова спартанки пробудили тоску о черном белолобом Букефале. — Здесь афиняне режут гривы своим лошадям, чтобы она торчала щеткой, как на шлеме.
— Для того, чтобы лошади не соперничали с афинянками, среди которых мало густоволосых, — пошутила Эгесихора.
— Тебе хорошо говорить, — вдруг вмешалась молчавшая до сих пор Наннион, — когда волосы спартанок вошли в поговорку, так же как их свобода.
— Если сорок поколений твоих предков ходили бы голобёдрыми в полотняных пеплосах и хитонах круглый год, тогда и у тебя были бы волосы не хуже.
— Почему вас зовут файномерис — показывающими бедра? — удивился Птолемей.
— Покажи им, как должна быть одета спартанка по законам своей страны, — сказала Таис, — твой старый пеплос висит у меня в опистоцелле с той поры, когда мы разыгрывали сцену из Кадмийских преданий.
Эгесихора молча удалилась внутрь дома.