Мир на Востоке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Громоздкий, в деревянном корпусе, довоенный приемник, который Ахим презрительно именовал «гробом», давно уже отслужил свой срок и использовался Ханной лишь в качестве разделочной доски. В сущности, его давно пора было выбросить на свалку, но он был дорог Ханне тем, что напоминал о Роберте, который частенько сиживал возле радио и, приложив к нему ухо, слушал Би-би-си с ее характерными позывными из «Аиды». Последний же раз этот приемник включал Ахим, еще в те времена, когда жил в деревне и готовился поступать в Лейпцигский университет. Ханна никогда всерьез не задумывалась о покупке нового приемника, тем более после того, как выложила кругленькую сумму за телевизор — точно такой, каким, на зависть всем соседям, обзавелись в свое время Минна и Менне Моосшвамм. Но и телевизор Ханна не особенно жаловала. Ее потребность в информации с лихвой удовлетворяла газета «Фольксштимме», хоть и не выходившая по воскресеньям.

Однако в это воскресенье Ханне было не до новостей внутренней и международной жизни. Иное событие владело ее воображением: вчера был заасфальтирован последний отрезок некогда разбитой, ухабистой деревенской дороги, и таким образом давняя мечта сельчан, обретшая форму гладкой, ровной асфальтовой ленты, стала явью. Деревня весело отметила окончание строительства, не забыв пригласить к столу и дорожных рабочих, и решила приурочить к столь знаменательному событию детский праздник, традиционно проводившийся в одно из воскресений августа. Счастье Ханны было бы совсем полным, когда бы на этом празднике она смогла увидеть и Юлию. Но увы — ее взяла с собой Ульрика, поехавшая в гости к родителям, впервые после долгих лет взаимного отчуждения. Обо всем этом Ханна узнала из письма Ахима, присланного из лагеря во Флеминге, со сборов рабочих дружин. Он писал, что тесть его тяжко болен и желает, быть может в последний раз, увидеть дочь и внучку.

Ханна была незнакома с родителями невестки, считавшими ее, жену рабочего, черной костью, да и с Ульрикой у нее особо тесной дружбы не было. Вот почему она всегда забывала, что она не единственная бабушка у Юлии, хотя порой и корила себя за честолюбие и эгоизм. На сей раз она рассудила таким образом, что возьмет на душу большой грех, если будет отговаривать внучку поехать к деду, возможно и впрямь лежащему на смертном одре, и потому не настаивала на ее приезде в деревню.

После вчерашних гуляний по случаю новой дороги она проснулась позднее обычного и сразу заторопилась: нужно приготовить все необходимое к детскому празднику. В былые годы Роберт лучше всех умел их проводить. Она быстро оделась, задала курам проса и свекольной ботвы и помчалась в правление. В большом саду мужчины уже заканчивали сооружение павильонов для продажи сосисок, сахарной ваты, мороженого и прочих атрибутов детского праздника — всяких там воздушных шариков, тещиных языков, свистулек и бумажных фонариков: предполагалось, что с наступлением темноты детвора пройдет с горящими лампионами по новой дороге. Моосшвамм натягивал вокруг площадки электрические провода с разноцветными лампочками. Функе, в зубах у которого вместо привычной трубки торчали гвозди, приколачивал к одному из павильончиков расписные ставенки. Здесь же был и Воннигкайт, предвкушавший хороший торговый день и уже предлагавший на площадке свой товар. Лавочник! — презрительно подумала Ханна.

И тут ей сообщили новость…

— Не может быть! — оторопела она. — Что-то здесь не так. Разве Западный Берлин внутри нашего государства?

Ханна всегда была слаба по части географии, еще со школьной скамьи. Иное дело арифметика, но зеленые, желтые, коричневые и голубые пятна на географической карте были для нее поистине китайской грамотой. Вот и Берлин, в ее представлении, находился наполовину на территории ГДР, наполовину на территории ФРГ.

— Теперь город разделит стена, чтобы капиталистической сволочи за нее проходу не было, — сказал со знанием дела Функе, сам по профессии каменщик. — Строители спозаранку кладут там стену, а вооруженные рабочие и полицейские их охраняют. Во всяком случае, так заявило правительство по радио.

— Чем не еще одна причина для нашего праздника? — осклабился Моосшвамм.

У Ханны, однако, это известие вызвало смешанные чувства. Рабочие дружины встали на защиту республики… Неужели и Ахим там? Неужели прямо со сборов послали в Берлин?

Ее тревога еще больше усилилась, когда в полдень неожиданно появилась Халька Хёльсфарт, приехавшая якобы для того, чтобы проведать свою мать, но почему-то удрученная, рассеянная. Впрочем, возможно, это впечатление было обманчиво — просто Халькины ресницы с толстым слоем туши чуточку поплыли.

Праздник был в самом разгаре. Более полусотни ребятишек, заполнивших площадку, смеялись, горланили, играли в свои игры и все время вились вокруг бабки Штейнхауэр, пытаясь выманить у нее то сладости, то игрушку. Халькино унылое лицо сразу выделялось в веселой толпе.

— У тебя какие-то неприятности, девочка? — спросила Ханна.

— Да нет… Вот только Эрих у меня никак не выходит из головы, — ответила Халька, и в словах ее не было ни тени лжи. — Ведь это же как дважды два ясно, что он сейчас в Берлине.

Ханну прошиб холодный пот. Если Эрих в Берлине, то, стало быть, и Ахим там же. Да не просто так, а с оружием, как передавали по радио. Неужели это война? Война между немцами и немцами?!

Ханна почувствовала, как у нее подкашиваются ноги, и бессильно опустилась на скамейку. К ней тотчас подскочили Функе и Моосшвамм. И когда она призналась, отчего ей стало дурно, один из них сказал:

— Успокойся, Ханна. Никакой войны не будет.

А другой добавил:

— Для того и взяли наши парни оружие, чтоб не было войны, чтоб сохранить мир.

Восемь лет, думала Ульрика — без особых эмоций, разве что удивляясь собственной непреклонности, с какой порвала со своей семьей, — восемь лет минуло с тех пор, как я видела их в последний раз, и все по тому же поводу: отцу плохо… А что ждет ее на сей раз? С какими чувствами встретит она своих родителей, но что важнее — как встретят ее, блудную дочь? Мать прислала письмо, звучавшее точно крик о помощи, начисто лишенное — впрочем, за долгие годы Ульрика успела об этом позабыть — ехидства и укоров, читавшихся в прежних ее письмах чуть ли не в каждой строке. Более того, в этом письме ощущалась тоска по Ульрике и еще больше по Юлии, которую она знала до сих пор только по фотографиям.

Ульрика поехала поездом, сделав пересадку сперва в Лейпциге, а потом в Карл-Маркс-штадте, и с каждой станцией на пути к Ауэ в ней росло беспокойство, быть может, даже страх перед предстоящей встречей. Слава богу, с ней была Юлия. Впервые она чувствовала в своей дочери поддержку. Да, ей будет на кого опереться, когда она окажется лицом к лицу с отцом, матерью и сестрой. Она прижалась к Юлии и, погладив ее по голове, сказала:

— Ты уже большая, взрослая девочка. Знаешь, я почему-то ужасно волнуюсь. У меня такое чувство, будто я еду к совсем чужим людям, которые меня не любят.

Юлия взглянула на мать своими серыми лучистыми глазами и, тоже прижавшись к ней, как-то по-взрослому ответила:

— Не бойся, мама, ведь я же с тобой.

Сойдя на вокзале в Ауэ, они взяли такси. Обе устали от долгой поездки, да еще в такую жару. Из-за чадящего паровоза, оставлявшего позади себя длинный шлейф дыма и копоти, невозможно было ни на сантиметр опустить окно и проветрить купе. И само купе было грязным, замусоренным, так что Ульрика, сидя на диване, с трудом преодолевала отвращение, а когда сошла с поезда, чувствовала, что вся покрыта потом и грязью. Больше всего на свете ей хотелось встать под душ. Она готова была полжизни отдать за то, чтобы очутиться в своей квартире. Или же это в ней говорил страх перед неизвестностью, страх перед встречей с родными, ставшими настолько чужими, что хотелось немедленно повернуть обратно, бежать со всех ног?

Время от времени мать сообщала ей новости хандсхюбельской жизни, которые были Ульрике совершенно безразличны. Так называемая тетя Мальвина умерла от какой-то непонятной болезни в животе, по-видимому от рака. Ингеборг наконец-то нашла себе мужа — вдовца, инженера из соседнего городка, где теперь и жила. По словам матери, это была «хорошая партия». Дядя Хартмут потерял в результате национализации свою фабрику щеток и работал теперь мелким служащим в местном банке. Мать вела его домашнее хозяйство. В общем, приятных поводов для сбора семейного клана (бог ты мой, эта рябь белых платьев, пестрых шарфов и черных чулок!) было мало.

Но вот уже и показался Хандсхюбель, ничуть не изменившийся со времен ее юности — та же высоченная церковь, те же дома на холме, плавно спускавшемся в долину… Ульрика без труда нашла нужную ей улицу. Когда такси подкатило к дому, она расплатилась с шофером, дав ему на чай. Тот донес ее чемодан до калитки.

Меж тем уже наступил вечер.

Увидев на каменных ступенях крыльца вышедших встречать ее дядю Хартмута, мать и сестру, Ульрика неожиданно вновь почувствовала себя как в юности, когда, замирая от страха, недопустимо поздно возвращалась домой. Только на сей раз дядя Хартмут пребывал не в гневе, а в благостном расположении духа и протягивал вперед руки, точно священник, благословляющий паству.

— С приездом, Ульрика!