– Теперь этим делом есть кому заняться, – сказал Темняк, косясь на Стервозу. – Что там у вас сегодня горело?
– Мусор, – равнодушно сообщил Бадюг.
– А кто его зажёг?
– Кабы я знал, – пожал плечами Бадюг. – Ты ведь сам сказал недавно, что мусор должен загореться. Угадал, значит… Многим это помогло побыстрее собраться. А за остальное не беспокойся. Сгорела одна только улица Воров. Самая никчемная в Остроге.
– Как же ты догадался, что пора собираться в дорогу?
– Ну ничего себе! Ночь не наступает, мусор не сбрасывают. Тут и дурак догадается.
Последние слова прощания Темняк услышал от Свиста Свечи, своего былого товарища по Бойлу, а ныне убежденного беспредельщика.
– Добился-таки своего, – сказал он так, словно уже заранее хоронил острожан.
– Как видишь, – произнес в ответ Темняк. – Ты с нами?
– Нет, остаюсь. Нам не по пути.
– Тогда прощай. Желаю удачи.
– И тебе того же… Полагаешь, ты сделал доброе дело?
– Время покажет.
– Вот именно. Но за этот показ придется заплатить тысячами человеческих жизней. Причем невинных.
– Никогда не встречал в этом мире невинных людей. А что касается цены, то никому не дано жить вечно… Но я всё же поторгуюсь и с временем, и с судьбою.
Ничего в ответ не сказав, Свист Свеча повернулся и отправился назад, к всё ещё раскрытым городским стенам.
Темняк не стал провожать его взглядом. Он смотрел сейчас совсем в другую сторону – туда, где Ледяные горы сходились с Мертвой рекой, оставляя узкий проход. Пройти по нему смогут далеко не все…
Юрий Брайдер
Николай Чадович
Клинки Максаров
ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ТИМОФЕЯ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Наверное, это именно та ситуация, когда человеку остается только одно — тупое покорное терпение. Терпение слепой клячи, обреченной весь свой век крутить скрипучий рудничный ворот. Терпение галерною раба, прикованного к веслу. Терпение смертника, дожидающеюся неминуемой казни. Терпение прокаженного, наблюдающего за медленным разложением собственного тела.
Терпение, терпение, одно терпение и никакой надежды…
Существует, конечно, и другой выход. Но это уже на крайний случай, когда не останется ни воли, ни физических сил, ни привычки к жизни — ничего. Не стоит об этом думать сейчас. Рано.
Надо бы отвлечься от мрачных мыслей. А для этого лучше всего сконцентрировать внимание на чем-то хорошем. Что там у нас хорошего нынче? Ну, во-первых, с самого утра над нами не каплет (а капать здесь, кроме банального дождика, может еще много чего) и мой плащ наконец высох. Во-вторых, свежий ветерок разогнал стаи мошкары-кровохлебки, еще вчера буквально сводившей меня с ума. В-третьих, ладони мои почти зажили и успели привыкнуть к своему топору. Он хоть и недостаточно тяжел, зато отменно остер — обломок нижней челюсти кротодава, насаженный на короткую крепкую палку. Таким орудием при желании можно побриться, заточить карандаш, разрезать стекло, вспороть глотку — хоть свою, хоть чужую. После каждого взмаха топора в сторону отлетает кусок древесины, желтоватый и твердый, как слоновая кость, — язык не поворачивается назвать ее щепкой.
Сколько я себя помню, меня всегда влекло в новые края, в беспредельные просторы лесов, степей и океанов, к чужим городам и незнакомым людям. Дорога была моим домом, а скитания — судьбой. Даже две ночи подряд я не мог провести на одном месте.
Теперь же все доступное мне пространство сведено до размеров тюремной камеры, а быть может, и могилы. Слева и справа — отвесные стены. Впереди — косматая, как у гориллы, клейменная раскаленным железом спина Ягана. В темечко мне дышит вечно мрачный неразговорчивый болотник, имени которого никто не знает. Позади него кашляет и бормочет что-то Головастик, самый слабый из нас. И лишь до неба — бархатно-черного ночью и жемчужно-серого днем — я не могу дотянуться. Впрочем, как и до края этой проклятой траншеи, похожей больше всего на десятый — самый глубокий ров Злых Щелей, — предпоследнего круга Дантова Ада, предназначенного для клеветников, самозванцев, лжецов и фальшивомонетчиков.
Последний круг преисподней ожидает меня в самом ближайшем будущем. Сомневаться в этом не приходится.