Так мало-помалу, где опираясь только на кончики пальцев, где ступая на всю подошву, а где карабкаясь по-обезьяньи, мы приближались к крутопутью, характерный шум которого — брань мужчин, причитания женщин, визг детей, команды служивых — уже доносился до нашего слуха. Разбойники беспокойно оглядывались на нас и перекидывались между собой короткими, малопонятными для непосвященных словечками. При всем моем презрении к этим людям нельзя было не восхищаться легкостью и целесообразностью их движений. Даже тяжелые мешки ничуть не мешали разбойникам.
Наконец все мы выбрались на довольно широкий карниз. Здесь можно было не только передохнуть, но даже и вздремнуть, не опасаясь, что первый же порыв ветра сбросит тебя в пропасть.
— Так, значит, и разойдемся? — не совсем уверенно спросил атаман, исподлобья глядя на нас.
— Как хотите, — ответил Шатун. — Мы вас не держим.
— Ежели желаете, могу вас всех к себе взять. Ты после меня самым главным будешь. При дележке лишнюю долю получишь. Не пожалеешь.
— Когда в другой раз встретимся, подумаю.
— Другой раз ты у меня и пикнуть не успеешь. — Атаман, видимо, убедился в наших мирных намерениях, и это добавило ему смелости.
— Ну, тогда до встречи. Счастливо грабить.
— И вам того же, братцы. Встретимся…
— Мешки оставьте.
— Что — оба?
— Оба.
— Мы вроде про один договаривались.
Шатун только кивнул Головастику, и бич оглушительно щелкнул возле головы ближайшего из носильщиков, едва не задев висок.
Второй оказался более упрямым — свой мешок он выпустил только после того, как лишился мочки уха. Скрылись разбойники быстро, без пререканий и напрасных угроз. Только атаман, уходивший последним, оглянулся через плечо, и не было в этом взгляде ни страха, ни злобы, а только снисходительное презрение. Точно так же, наверное, он смотрел бы на наши агонизирующие трупы.
— Как думаешь, вернутся они? — спросил Яган.
— Вполне возможно, — сказал Головастик. — Народ это такой, что обид не прощает. И долги старается сразу отдавать. А троп разбойничьих немало. Боюсь, как бы не обошли они нас. Слышишь, Шатун, что я говорю?
— Слышу. Нам главное до крутопутья добраться. Там затеряемся. Да и не сунутся сейчас разбойники к крутопутью.
— А с мешками что делать?
— Развяжи.
Головастик распустил горловины мешков, и из них, недовольно щурясь, показались заспанные, чумазые мордашки. Оказывается, на протяжении всего этого опасного пути пленницы преспокойно дрыхли.
— Это вы нас, что ли, украли? — сказала одна из девиц, протирая глаза. — Тогда есть давайте.
— И браги, — захныкала другая.
— Откуда мы вам еду возьмем, не видите разве, дуры, что у нас руки пустые.
— Сам дурак! Зачем тогда крал? Если крадут, значит, на продажу. А кому мы нужны худые?
— Вот что, вылазьте из мешков и чешите на крутопутье. Еще успеете своих догнать.
— Ишь ты какой — бегите! — Первая из девиц показала нам язык. — Что мы забыли на крутопутье? Нашу деревню на Голодрань переселяют. Там недавно мор был. Значит, ни еды, ни женихов там нет. Не хотим мы туда. В хорошее место нас несите.
— Найдете вы себе еще женихов, — примирительно сказал Головастик. — Молодые. Гладкие. Нас на свадьбу позовете.
— Как же, — крикнула та из девиц, что просила браги. — Наших женихов давно в войско позабирали! А тебе, жаба, не о свадьбе надо думать, а о Прорве.
— Ну все! — сказал Головастик, бесцеремонно вытряхивая ее из мешка. — Пока бича не попробовали, улепетывайте!