Рябого аж перекосило! Можно было подумать, что я похвалил при нем вредоносцев.
— Этого и следовало ожидать, — горько молвил он. — Боюсь, что, оказавшись среди врагов, ты посвятишь себя не охоте за Поводырем, а поискам своей пропажи. Но ты найдешь только гибель. Вредоносцы сразу догадаются, откуда ты явился. Скажу больше — если ты все же доберешься до этой тирумаль, она просто выдаст тебя своим новым владельцам. Пойми, она не че-ло-век! Она вещь, ценимая за свою привлекательность наравне с драгоценными камнями и металлами. Такими, как она, принято украшать богатые дома. Это и есть источник ее существования, требующий вдобавок постоянной угодливости и раболепия. Ради этого она согласится служить кому угодно — и ужасным хозяевам Острога, и тенетникам, и вредоносцам. Вот к какой продажной душонке ты привязался!
— За это надо благодарить тебя, — холодно парировал я.
— Никто не любит признавать свои ошибки, но тут я искренне каюсь. Давай пока воздержимся от взаимных упреков. Времени и так в обрез. Я не могу тебе приказывать. Я умоляю тебя: обезвредь Поводыря, а потом можешь делать все, что угодно. Жалеть ты не будешь. Благое дело всегда зачтется, а кроме того, я обещаю исполнить любое твое желание, лишь бы оно было в моих силах.
— Хочу, чтобы меня доставили в самую дальнюю из доступных вам стран, — мои ставки выросли, и надо было, пока не поздно, этим пользоваться.
— Если хочешь, значит, так оно и будет, — без колебания ответил Рябой.
— А если я пожелаю большего? Например, покинуть пределы Злого Котла?
— Мы приложим к этому все старания. Нет котлов без слабых мест.
— Ладно, — сдался я. — Будем считать, что договорились.
Фигурально выражаясь, сделка состоялась, хотя никто не ударял по рукам и не подписывал собственной кровью сомнительные обязательства. А куда денешься? Простодушному тирумалю, то бишь человеку, не устоять против столь страстных увещеваний. Уж и не знаю, какими еще достоинствами обладает Рябой, но агитировать он умеет…
— Вот и настало время расставания, — сказал я вещуну. — Давай забудем обиды, которые мы причинили друг другу, и пусть в памяти останется одно только хорошее.
Похоже, мой приятель уже был готов к этой новости. Убиваться он не стал, а только деловито осведомился:
— Когда ты покидаешь Ясмень?
— Скоро. Мне позволили хорошенько выспаться, но не более того.
— Что-то я беспокоюсь за тебя. По-моему, до полного выздоровления тебе еще далеко.
— Слабость бездельем не излечишь, — возразил я с напускной бодростью. — От лени все недуги только обостряются. А пробежишься через две-три страны, отмахиваясь налево и направо, сразу почувствуешь истинный вкус жизни.
— Ну а я не нахожу в суете и тревоге никакого удовольствия, — сообщил вещун. — Ты по натуре воин, а я — созерцатель.
— Что не помешало нам обоим сделаться бродягами, — заметил я.
— Бродяга бродяге рознь. Для меня это наиболее доступный способ существования, а для тебя некая цель. И если я не ошибаюсь, очень высокая цель. Жаль, что мы больше не встретимся.
— А уж как мне жаль, ты даже представить не можешь! — я достал из котомки яйцо и катнул его в сторону вещуна: — Забирай свое сокровище. Мне оно больше не пригодится. Надобность в проводнике, увы, отпала. Если я все же вернусь в Ясмень, тенетники обещают доставить меня по воздуху в любую страну. Даже за пределы Злого Котла.
Яйцо, утонув в пуху, лежало неподвижно, но его природная белизна, считавшаяся во многих мирах признаком чистоты и непорочности, постепенно переходила в «радикальный черный цвет», некогда получивший известность благодаря горизонтальным усам небезызвестного Кисы Воробьянинова.
— Что это с ним? — забеспокоился я.
— Переживает, — пояснил вещун. — При твоем попустительстве оно совершенно отбилось от рук. Теперь придется с ним повозиться… Вот только не знаю, куда его сейчас спрятать. Ведь в паховую сумку не положишь. Если тенетники заметят, хлопот не оберешься…
— У самого тебя какие планы?
— Поживу здесь, пока не гонят. Скоро, чувствую, тенетникам станет не до меня. Тогда поищу себе какое-нибудь безопасное и сытное место. Пора бы и отдохнуть. Мне всего пережитого здесь с лихвой хватило… А ты бы поспал перед полетом.
— В гостях у тенетников я выспался на полжизни вперед. Лучше погуляю. Хочу в последний раз пройтись по Ясменю своими ногами. Это совсем другое дело, чем летать над ним в облаках.
— Ты потом еще заглянешь сюда?
— Конечно. Я даже свою котомку оставляю здесь.
И продуваемая ветрами степь, и унылый поселок, и никогда не заходящий Светоч, да и весь Ясмень изрядно наскучили мне (от словечка «осточертели», готового сорваться с уст, воздержусь из уважения к местному населению). Ведь, по сути дела, для меня это была тюрьма, пусть и очень-очень просторная.
Но было здесь одно местечко, куда меня тянуло, как пьяницу к кабаку или, как кота на валерьянку. Там все еще витал почти неуловимый запах Феры, там оставались вещи, когда-то касавшиеся ее тела, там заунывная тоска потери становилась острой болью, в которой я, словно заправский мазохист, находил некое облегчение.