— Девочка, никогда не откликайся на свист, — наставительно сказала Верка.
— А тем более на всякие «Эй, ты…». Но и не паникуй. Иди как шла.
— Сколько их? — Зяблик не оглядывался принципиально.
— Много. — Смыков заглянул в маленькое зеркальце, которое носил при себе именно для таких случаев.
— Вооружены?
— Пистолеты в кобурах… Автоматы за спиной висят.
— А сами они кто?
— Подорожная вольница, как раньше говорили… Лихой народ.
Сзади снова раздалось грозное:
— Вам что, уши заложило? — судя по учащенному дыханию, преследователи с шага перешли на трусцу.
— А ведь не отцепятся, — негромко сказал Смыков. — Придется с ними и в самом деле побазарить.
— Надо так надо, — с притворной покорностью согласился Зяблик. — Люблю послушать то, чего сам не знаю.
Ватага остановилась, но не кучей, а развернувшись в цепь, как и положено в таких случаях. За спинами друзей осталась одна только Лилечка, незаметно передавшая свой пистолет Смыкову.
Приближавшаяся к ним толпа состояла из десяти или двенадцати пестро одетых мужчин.
Мало сказать, что их вид не внушал доверия. Он должен был внушать страх. Такие типчики подходят к посторонним людям не для того, чтобы осведомиться о здоровье или поболтать о погоде. Цель у них только одна — отнимать. Отнимать чужое добро, чужое здоровье, чужую жизнь. Зачастую даже не корысти ради, а ради собственного удовольствия. Нешуточные намерения банды подчеркивала богатая коллекция стрелкового оружия, кроме всего прочего, содержавшая еще и парочку автоматов.
Физиономия бывшего егеря Басурманова своей гнусностью выделялась даже среди этих разбойничьих рож.
— В чем дело? — процедил Зяблик сквозь зубы.
— Привет, паря, — один из громил дурашливо поклонился. — Чересчур ты грозный, как я погляжу. О деле не хочешь побазарить?
— Я с такими, как ты, захарчеванными чуванами, отродясь дел не имел, — холодно ответил Зяблик. — Вон тот мудак локшевый, — он ткнул пальцем в Басурманова, — уже ломал наши ксивы. Что еще?
— Так ты же турнул его от себя, — бандит, чем-то похожий на Малюту Скуратова, как его изображают в учебниках истории, развел руками. — Бедняга чуть в штаны не наделал. Нехорошо так со своими поступать…
— Моих на этом свете мало осталось. Вот, наверное, последние, — Зяблик кивнул на членов ватаги, стоявших по обе стороны от него. — А новых корешей я себе не ищу. Поздно уже…
— Что же так? — деланно удивился бандит. — Гамузом всегда легче прожить. Это даже волки понимают… Не говоря уже о вождях мирового пролетариата… Присоединяйся. Мы здесь всех вот так держим, — он протянул вперед раскрытую пятерню, а потом резко сжал ее в кулак, — свою долю от всего иметь будешь.
— Грабите, значит, — Зяблик изобразил на лице отеческую печаль. — Гопничаете?
— Грабили мы дома, — ухмыльнулся в ответ главарь. — А тут свое берем. Поскольку власти выше нас здесь нет. Мы и милиция, и прокуратура, и министерство финансов. Соображаешь?
— А эти… паханы местные… которые вас туда-сюда гоняют?
— Им дела наши мелкие до фени. Да и не видел их никто никогда… Ну так что ты решил? Идешь под наши знамена?
— Кем же я среди вас буду? Агнцом промеж козлищ рогатых?
— Ах вот ты о чем, — понимающе усмехнулся главарь. — Нет, этого можешь не бояться. Мы-то и рогов толковых не успели отрастить. Давно от аггелов отбились. Они там — сами себе, а мы здесь — сами себе. Хоть и не по своей воле, а отмежевались.
— Все равно не лежит у меня к вам душа. Я когда срок доматывал, решил завязать узелок. Клятву давал. На крови и хлебе. С тех пор даже спички чужой не брал. Не по пути нам, жиганы.
— Ну как хочешь, — презрительно скривился главарь. — Не нравятся тебе фартовые люди, так оставайся с голытьбой. Будете нам мзду платить, как положено.