— Как я понимаю, с женихом тебя сведут только на срок, необходимый для зачатия?
— Ясное дело… А на что он еще нужен?
— И никто не смеет ослушаться?
— Вольному воля. Да только сразу вылетишь на улицу. Если ты ешь чужой хлеб, то будь добр платить за это хотя бы послушанием. А разве у вас иначе?
Немного подумав., я со вздохом признался:
— Да, наверное, все то же самое… Разница лишь в том, что многие нелицеприятные стороны жизни мы привыкли прикрывать завесой спасительной лжи. За долгий срок столько всего наговорено, написано и даже спето, что сейчас и концов не отыскать. Мы рабы условностей.
— Вот уж чего у нас нет, того нет. Мы рабы этого… как его…
— Обстоятельств, — подсказал я.
— Можно сказать и так.
— Да что мы все о грустном да о грустном! — встрепенулся я. — Давай веселиться, играть, дурачиться. Ты ведь приехала сюда развлекаться.
— Знаю я ваши дурачества, — она погрозила мне пальчиком. — Вернусь домой с брюхом, мне хозяин все космы и повыдергивает.
— А зачем тебе возвращаться? Оставайся здесь, — я хотел добавить «со мной», но вовремя сдержался.
— Еще чего! Какая ни есть, но там моя жизнь. А здесь так… небольшая прогулка. Отдых на лоне дикой природы. В обнимку с дикарем.
— Ну а если ты полюбишь этого дикаря?
— С чего вдруг? — ее искреннее удивление поставило меня в тупик. Что ни говори, но мы выросли в совершенно разных мирах.
— Ну как бы тебе это лучше объяснить… — я не мог подобрать нужных слов. — Вспомни свой Острог. Тебя свели с очередным женихом. Все прошло удачно… случка состоялась. Но ты внезапно воспылала к нему нежными чувствами. Такое бывает?
— Почему бы и нет… Но тогда часть любви, предназначенной для хозяина, мне придется отдавать на сторону. Вряд ли это понравится ему. Скорее всего, меня просто оскопят. Говорят, это весьма способствует смирению страстей. Я стану тихой, домашней, ленивой и ласковой.
— Что за ужасы ты рассказываешь! — я прижал ее к себе, словно боясь потерять, и опять окунулся в душистые запахи молодого здорового девичьего тела.
Она не вырывалась, а только медленно отступала перед моим натиском. Нетрудно было догадаться, куда могла завести нас эта дорога, по которой ходят не плечом к плечу и даже не друг за дружкой, а лицом к лицу?
— Как ты тяжко дышишь… — прошептала она, уткнувшись щекой мне в грудь. — И сердце колотится так, словно вот-вот разорвется.
— Оно и в самом деле разорвется, если ты не приласкаешь меня…
— Так приспичило? — в ее словах звучало сочувствие, что у женщин, наряду с жалостью, есть верный признак зарождающегося чувства.
— Угу-у-у, — мычал я, ловя губами то пробор в ее волосах, то теплый висок, то прохладное ушко.
Она вдруг обвисла на мне, и мы опустились в траву, сразу сомкнувшуюся над нами, как полог брачного ложа.
— Успокойся, успокойся, — продолжала шептать Фера, одной рукой поглаживая меня по щеке, а другой, развязывая шнуры на своей блузке.
Боже, как давно я не видел обнаженных женских плеч, как давно не приникал к ложбинке между грудями!
Светлая любовь и темная страсть, копившиеся во мне столько лет, разом выплеснулись наружу, словно молодое игристое вино, и то, что прежде служило пробкой для этой гремучей смеси — мой бедных рассудок, — унеслось прочь.
Я ласкал, целовал и даже покусывал Феру (она только тихонечко вскрикивала), все больше подминая ее под себя.
Обретя полную власть над другим существом, таким притягательным, таким желанным, я вырос в собственном представлении почти до небес, но в то же время, даже не догадываясь об этом, стал уязвим и беспомощен перед окружающим миром, не дающим своим обитателям никаких поблажек…
Все окончилось, так и не начавшись. Фера истошно взвизгнула и задрыгала ногами, тыкая пальцем куда-то мне за спину. Ее глаза, уже затуманенные желанием, стали вдруг круглыми и пустыми, как у совы. Женщин нельзя пугать хотя бы потому, что страх превращает их в дурнушек.