— В солдаты, значит, скоро пойдете! — заключила она и помолчала снова.
— У вас родных-то нет?
— Нет… подкидыш я, — тихо сказал Павел, чувствуя, что у него снова страшно начинает ломить голову и пробуждается жажда.
— A-а!.. — протянула она и, придвинувшись к нему ближе, с удивлением смерила его своими голубыми глазами, точно она не понимала, каким образом он, такой большой и плотный, может быть подкидышем.
— Дайте мне пить еще! — спросил Павел.
— Вот, вот, сейчас! — заторопилась она и, достав кринку молока, живо подсунула под его голову руку, приподняла его и зашептала:
— На здоровье! Господи Иисусе!
Он пил и в упор смотрел в ее лицо, раньше немного беспечное, а теперь такое задумчивое и хмурое. Это выражение показалось ему более близким и понятным и развило в нем желание говорить с ней.
— Скажите, зачем вы это делаете? — вдруг громко спросил он ее, как только кончил пить.
— Что я делаю? — недоумевающе оглянулась она вокруг себя и вопросительно остановила на нем свои глаза.
— Вот со мною… всё это… Сколько дали мне… уксус… сидите… говорите… и всё… Зачем? — проговорил Павел и испугался, видя, что она отодвинулась от него и как бы обижена и тоже испугана чем-то.
— Какой вы!.. Не знаю зачем… так! чай, вы человек… Али нет? Смешно даже, право! — и она недоумевающе пожала плечами.
Панька неопределенно тряхнул головой и, отвернувшись от нее к стене, замолчал. В его больной голове бродили странные мысли… Первый раз в его жизни на него обратили внимание, и кто? одна из женщин, которых он, памятуя отношение к ним Арефия и наслушавшись о них в мастерской много далеко не лестных историй, — боялся, не любил и о которых давно уже тайно много думал, скрывая эти думы и от себя самого и негодуя на себя за них. Женщина — это вечный враг мужчины, враг, который только и выжидает удобного момента, как бы поработить и высосать кровь. Вот преобладающее мнение о женщине, которое ему приходилось слушать чаще других. Иногда, встречая красивую девушку, робко и поспешно бегущую по улице, Панька смотрел ей вслед и думал: «Какой же она враг, когда она такая птичка?» Его боязливое любопытство, которое он проявлял почти всегда, когда другие говорили о женщинах, служило предметом немалых насмешек со стороны мастерской и хозяина. Ему насмешливо удивлялись и делали цинические предположения, страшно обижавшие его, а иногда перед ним каялись в увлечениях и хвалили его за стойкость. В общем, он видел, что женщина играет в жизни громадную, всеохватывающую роль, и никак не мог связать с этим выводом из своих дум и наблюдений другой вывод, гласящий, что женщина — враг, — вывод, который тоже подтверждался, но не его наблюдением, а общим голосом всех, кого ни спроси.
Хозяин однажды поучал его: «Баб только берегись, Павел. Бабе не поддавайся, — пролезешь сквозь жизнь. Все, кого ни спроси, скажут тебе, что тяжелей цепи, чем баба, нет на свете. Животное жадное, жить любит хорошо, а работать — мало и на живую нитку. Уж поверь мне, пятьдесят два года на свете живу и был женат два раза».
И вот она, эта страшная и таинственная баба, первая принесла ему приятное сознание, что он, угрюмый и непохожий на людей Павел, достоин ее забот о нем, пришла к нему, сидит около него, одинокого и никому не нужного человека…
«Что она делает?» — подумал Павел и, тихонько повернувшись, посмотрел на нее.
Она сидела на полу и с задумчивым лицом смотрела в щель от непритворенной двери на двор… Лицо у нее очень доброе и красивое, мягкое, с хорошими голубыми глазами и сочными, пунцовыми губами.
— Спасибо вам за заботу! — тихо сказал Павел, невольным жестом протягивая к ней руку.
Она вздрогнула, взглянула на него, но руки не взяла.
— А я думала, вы заснули. Вот что, нужно ведь уйти отсюда. Непременно нужно уйти. Сырость. Нуте-ка, встаньте!
Павел не принял своей руки и снова настойчиво повторил:
— Спасибо вам за заботу обо мне!
— Ах, господи! Вот уж право!.. Ну чего? какая забота? Жарко везде, вот я и рада посидеть здесь. Вставайте-ка!
Она была чем-то недовольна и, помогая ему вставать, отвернула от него свое лицо, точно не желая встречаться с ним глазами.
От движения Павел почувствовал, как в голову ему бросилась кровь и глухо зашумела там.
— Трудно мне!.. — прошептал он, чувствуя, как дрожат его ноги и как все кости ломит боль.
— Ничего, как ни то потерпите уж! нельзя здесь.
Поддерживаемый ею, он поплыл в каком-то тумане по двору и сквозь этот туман видел перед собой ехидно улыбавшиеся рожи хозяина и Гуся, стоявших на пороге мастерской.
— Не могу я больше!.. — хрипло сказал он и почувствовал, что падает в какую-то бездонную яму.
Первый раз в жизни Павел знакомился с больницей. Тошнотворно желтые стены, скверный запах лекарств, измученные и злые лица служащих, бесстрастные физиономии доктора и фельдшера, стоны, бред, капризы больных, серые халаты, колпаки и унылый, раздражающий слух звук шлепанцев-туфель о каменный пол — всё это, дополняя одно другое, сливалось в серую гармонию уныния и беспомощности, безжизненности и тяжкой, неустанно сосущей сердце тоски…