Когда они вошли в коридор части, навстречу им вышел Михайло с каким-то горшком в руках.
— A-а, пришли! Важно! Обедать бы пора, Семеновна, а? Где ж ты был? Ночевал где?
— Там… у будки…
— Ишь ты!.. — вдумчиво протянул Михайло, входя в комнату сзади их.
Марья уже разделась и шарила ухватом в печке.
— Творог вот у меня… куда бы его? а?..
— Откуда творог? — оживленно осведомилась Марья, принимая из рук мужа горшок и засовывая в него нос. — Хороший, свежий творог!..
— А это мне мужичок один подарил… за услугу, — объяснил Михайло и, хитро подмигнув жене, щелкнул языком.
— Ах ты, чучело мое огородное! — ласково щелкнула его Марья по затылку.
— Ироиня! жена благоверная! Еще кое-что имею!.. Давай обедать только, покормишь хорошо — скажу.
— Ну-ну-ну!.. — наступала на него Марья с выражением крайнего любопытства на лице.
Михайло сунул руку в карман и позвенел мелочью, с торжеством на лоснящемся бритом лице.
— Сколько? — радостным шёпотом спросила Марья.
— Полтора с пятаком да огурцов ведерко!
— То-олько!.. — уже с некоторым разочарованием протянула жена. — В середу-то богаче было.
— Ну, так то в середу, а нынче — пятница. Базар базару рознь. И то сегодня новый-то частный, Карпенко, что-то уж косо поглядывал. Черти проклятые! Женился на двух-то каменных лавках да на таких деньгах — и стал чист, как яичко. Жени-ка меня!
— Я те вот, старого пса, ухватом женю!
Панька всё время разговора между супругами стоял у двери и, глядя на них, чувствовал себя тут лишним, забытым и для людей этих ни на что не нужным. Он несколько раз пытался представить себе, что будет с ним дальше, — и не мог.
— Дяденька!.. — прервал он обмен любезностей между супругами. — Скоро ли пойдем туда?
— Это куда — туда? — обернулся к нему Михайло.
— В больницу-то…
— А зачем ты туда пойдешь? Али и ты с ума сходишь? Садись-ка вот на лавку да сиди, обедать будем. Сейчас вот наши ребятишки из школы придут, гулять пойдете вместе, и всё такое…
Панька сел на лавку и погрузился в тоску, не слыша и не видя ничего, происходящего вокруг него. Спустя некоторое время его позвали обедать. Он сел за стол и, почувствовав, что есть ему не хочется, положил взятую ложку.
— Ну, чего ж ты? — спросила Марья довольно сурово.
— Не хочу… — тихо ответил Панька.
Тут оба супруга наперерыв стали ему читать длинную нотацию, которая, впрочем, ничуть не мешала им быстро и успешно опоражнивать большую глиняную миску какого-то варева, издававшего густой запах топленого жира и прелой капусты.
«Анафемы!..» — гудело в ушах Паньки глухими металлическими ударами.
— Анафемы!.. — шёпотом повторял он про себя и, представляя себе испитое, безумное лицо Арефия, вздрагивал и шевелил губами. У него то отливала кровь от лица, то вновь горячей волной била в него и, сообразно с этим, рябины то, бледнея, ярко вырисовывались на щеках и на лбу, то сливались в сплошные красные пятна.
— Ты чего шепчешь там? Эй ты, пестрый-вострый! волчонок! — крикнул ему Михайло, вылезая из-за стола.
— Я пойду… — решительно произнес Панька и встал с лавки.