Натянутые нервы Павла не выдержали больше. Он глухо застонал и стал целовать ее горячими, жадными поцелуями, рыдая и дрожа, как в лихорадке. А она уже была холодна. В стекла окна стучал снег, и в трубе выл ветер холодно и дико. Темно было и на дворе и в комнате… Лицо Натальи казалось просто белым пятном. Павел замер, склонясь над ней, и в этом положении его нашли к вечеру другого дня. Никто в продолжение почти суток не мешал им: одной — лежать на постели с ножом в левом боку, а другому — плакать, положив на ее грудь свою голову, в то время как за окном ему громко вторил осенний ветер, холодный и сырой…
Была уже весна, когда над Павлом Арефьевым Гиблым совершали великий акт человеческого правосудия.
В окна залы заседания весело смотрело молодое весеннее солнце, жестоко накаливая гладко отшлифованные лысины двух господ присяжных, отчего те чувствовали сильную склонность ко сну и, чтоб не дать заметить этого товарищам, публике и суду, принуждены были наклониться вперед и вытянуть шеи. Это придавало им вид людей, увлеченных процессом.
Один из членов путешествовал глазами по физиономиям публики и, очевидно, не находя среди них ни одной умной, печально помавал головой; другой крутил ус и внимательно смотрел, как секретарь чинит карандаш.
Председатель только что произнес:
— На основании… ввиду полного сознания подсудимого… полагаю допрос свидетелей… — и, обращаясь к прокурору, спросил: — Вы ничего не имеете?..
Добродушный господин с тараканьими усами любезно улыбнулся председателю и откровенно ответил:
— Ничего-с!
— Господин защитник! Вы ничего не имеете?..
Защитник был искренен не менее прокурора и тоже громко сознался в полном неимении чего-либо, что, впрочем, было ясно начертано на его физиономии.
— Подсудимый! Не имеете ли вы сказать что-либо в свое оправдание?
Подсудимый тоже ничего не имел… Он был туп и производил на всех очень неприятное впечатление своим рябым и неподвижным лицом.
Но все трое — и прокурор, и защитник, и подсудимый, — как оказалось, надули публику, единогласно заявив, что они ничего не имеют.
Прокурор имел удивительную способность придавать своему лицу свирепое выражение голодного бульдога и сильную склонность к аффектации и застращиванию присяжных тем, что если они отнесутся к подсудимому снисходительно, то он их перережет.
Защитник имел привычку во время речи протестующе сморкаться, патетически ерошить волосы и злоупотреблять жалкими словами. Он красноречиво, внушительно, протестующе и громко воскликнул:
— Господа присяжные заседатели!.. — и, вложив в это восклицание весь свой пафос и всё красноречие, бессовестно ограбил сам себя, ибо весь остаток речи вышел у него бледным, бездушным и ничего не сказавшим сердцам господ присяжных заседателей.
И подсудимый всё время имел тайную мысль, которую и объявил во всеуслышание после того, как ему сообщили, что его отправят на двенадцать лет в каторжные работы.
— Покорно благодарю! — поклонился он председателю и просительно проговорил с увлаженными глазами: — Ваше превосходительство! Нельзя ли мне к ней на могилу?
— Что-с?! — строго спросил председатель.
— К ней на могилу сходить!.. — робко повторил осужденный.
— Нельзя-с! — крикнул председатель и мелкими шажками умчался куда-то в угол коридора.
И двое солдат увели преступника тем же порядком, каким всегда уводят из суда преступников…
Вот и весь роман.
ОБ ОДНОМ ПОЭТЕ
Был поэт, который умер от голода, не написав ни одной строчки и поэтому не успев запятнать своей чистой души ни тайным, ни явным презрением к людям, ни поклонением самому себе, ни жадным желанием славы и ничем из того, что вытравляет из душ поэтов то божественное, которое дает им право на внимание людей.
Был такой поэт однажды, поверьте мне, он был, — и я хочу рассказать о том, что помешало ему жить и сделаться известным вам.
Он жил на чердаке в кривой и грязной улице, крайней улице большого города, и из его окна весь город был виден ему, неуклюжий, шероховатый, в ясные, солнечные дни казавшийся сверху разжиревшей черепахой, шумной и грязной, животно радующейся тому, что с неба так много падает на ее спину солнца.
Он не любил этого города, хотя и жалел его. У него была своя страна, где он настроил иных городов и заселил их людьми иными, чем в этом и во всех других городах земли… Это была беспредельная страна фантазии, где так легко можно заплутаться и где еще легче потерять силу сердца и ума.
Как большинство поэтов, в молодости мой поэт полагал, что этот город, развернувшийся у его ног, живет не той жизнью, которой нужно жить, чтоб быть достойным счастия, и, полагая так, он считал себя призванным указать истинные пути к счастью, осветив тьму жизни лучами своего вдохновения и смыв с сердец людей копоть низменных желаний соком нервов своих…
Тихими ночами он сидел у окна и, вслушиваясь в глухой шум борьбы за право жить, долетавший из города до его ушей и уплывавший в кроткое небо, задумчиво раскинувшее свой бархатный полог, расшитый золотыми узорами звезд, над землей, утомленной бешеной нервностью истекшего дня, — вслушиваясь, он грустно качал головой, потому что жесток и сух был этот шум и не слышно было в нем кротких нот, ласкающих сердце надеждой на лучшее будущее.