– Ты как? – Беннетт замедлил ход, подвел лодку к берегу и выключил мотор.
– Все хорошо, просто отвыкла от влажности. – Я потянулась за термосом. – Хочу кофе. Налить тебе?
– Да, пожалуйста. – Он вынул из сумки два пластиковых стаканчика. – По-прежнему пьешь черный?
Я кивнула, польщенная тем, что он помнит, и налила нам крепкий кофе.
– Видишь гнездо? – Беннетт указывал на небольшую площадку на верхушке старого бетонного столба.
На фоне оранжево-лилового неба ярко выделялась груда палочек, веточек и травы. Эх, жаль, нет под рукой красок и альбома. Я бы повесила рисунок на стенку своего пустого рабочего места как напоминание о доме.
– Ага, вижу. Может, стоит забраться наверх и проверить, достаточно ли там удобно для дамы?
– Почему бы и нет? Если мистер Скопа тебя застукает, я приду на выручку.
– Вот она, южная галантность, – заметила я, отхлебнув кофе.
Беннетт расхохотался.
– Не хочешь ли спеть? – поинтересовался он. – Когда мы выбирались полюбоваться рассветом, ты всегда пела «О, это прекрасное утро»[19]. Без музыкального сопровождения прогулка теряет половину своей прелести.
Я удивленно приподняла брови:
– Вокруг нас миллион насекомых и прочих мелких тварей. Все они потирают крылышки и ножки или что там еще им полагается делать, чтобы издавать звуки. И все они поют гораздо лучше, чем я. Я умру от стыда, если увижу, как какой-нибудь краб тычет в меня клешней и хихикает.
Беннетт фыркнул:
– А по-моему, у тебя хороший голос.
– Тебе просто медведь на ухо наступил.
– Значит, можешь спокойно петь в моем присутствии. Раньше ты не стеснялась. Как вспомню конкурс талантов…
– Хватит, – оборвала его я. – Замолчи. Если еще раз припомнишь мне конкурс талантов, я вылью термос тебе на колени, и у тебя никогда не будет детей.
– Это большая потеря, – ответил Беннетт.
Небо окрасилось розовым, и его глаза изменили цвет.
Прилив подхватил лодку и понес ее к старому шлюзу – деревянным воротам, через которые вода поступала из резервуаров на поля. Здесь давно не выращивали рис, но старинное сооружение по-прежнему стояло на болоте, встречая приливы. Меня охватило непонятное волнение. Чтобы занять руки, я подлила себе кофе, разлив половину на дно лодки.
– Обожглась? – спросил Беннетт, забирая у меня термос.
Не поднимая глаз, я покачала головой и осторожно сделала глоток.
– Прости, что запачкала лодку.
Он рассмеялся, оценив шутку. Эта лодка была у него и в старшей школе. Беннетт никогда ее не мыл – разве что изредка окатывал шлангом, а потом вытаскивал на берег и переворачивал кверху дном. Среди владельцев маломерных судов Южной Каролины бытует поверье, что чистить лодку – не по-мужски. Наверное, если присмотреться хорошенько к сиденьям, то в щелях между досками можно обнаружить оставленные мной обертки от шоколада.
Мы молча пили кофе, прислушиваясь к зудению насекомых. К длинному стеблю осоки прилипла молочно-белая улитка, рядом с ней притулился кузнечик – оба искали спасения от хищников, появляющихся вместе с приливом. Как только вода уйдет, они спустятся на землю, а сейчас они – товарищи по несчастью. Если наблюдать прилив откуда-нибудь сверху, то кажется, будто берег покрыт белыми хлопковыми коробочками, если же присмотреться хорошенько, станет ясно – это улитки, движимые инстинктом самосохранения, сидят на осоке.
На востоке проклюнулся закругленный край желтого солнца, похожий на кусок масла, растекающегося по горячей сковороде.
– Ты уже говорила с отцом? – не поворачиваясь, спросил Беннетт.
Мы оба знали: солнце ждать не любит. Отвлечешься на секунду и пропустишь восход.
Я вспомнила краткие встречи у дверей маминой палаты, неотвеченные эсэмэски и телефонные звонки. Мне стало стыдно.
[19] «О, это прекрасное утро» – песня из мюзикла «Оклахома».