С этими словами я повернулся к храму. Мне предстояло нечто иное. Мне предстояло не верить тому, что увижу и услышу. Я покрепче сжал в кулаке обжигающий осколок рубина и шагнул вперед. Идущая по ледяной синеве фигура, не оглядываясь, ускорила шаг, а потом побежала к храму. Звук проломившегося под ней льда и короткий вскрик оглушили меня. Золотые локоны прощально сверкнули на солнце и исчезли в черной воде.
Я забыл обо всем и бросился на помощь Хриз. Летел так, как никогда в жизни не бегал, но черный провал во льду не приближался. Так бывает во сне. Бесконечность растягивалась и сжималась вокруг меня. Слезы отчаяния заливали лицо. Коварный лед поставил подножку, я поскользнулся и упал. Поднялся на ноги, но… проруби не было. Сколько хватало взора, вокруг расстилалась голубая ледяная гладь.
— ХРИЗ!
В ответ мне опять забили колокола на звоннице собора. Я оглянулся. Каким-то невообразимым образом храм оказался у меня за спиной. Закусив губу и сжав до крови рубин, пульсирующий у меня в кулаке живым огнем, я пошел к храму.
Казалось, весь храм представлял собой один большой колокол, который звучал сотнями и тысячами других поменьше, заключенных в нем же. Пытаться уловить отдельные ноты было бесполезно, хотя подспудно я чувствовал, что если прислушаться, то можно среди них различить тихое пение Хриз — ее чудный бархатный голос, который скоро наберет достаточно силы, чтобы вдребезги разбить не только хрустальный бокал, но и все мироздание. Но время еще было. Я верил и надеялся на это, а поэтому смело вошел в храм.
Золотые своды поражали великолепием. Лучи солнца, проникавшие сквозь витражные окна где-то в вышине, золотили висевшую в воздухе пыль. Стены и пол были из янтаря, причудливо перемежавшегося со льдом, вернее, с ледяными статуями святых заступников, вмурованных и несущих на своих плечах всю тяжесть мироздания. Но больше удивляла пустота храма. Не было ни алтаря, ни скамеек, ни исповедальных. Ледяные статуи, навечно застывшие в янтаре, словно диковинные насекомые, образовывали ряды, один над другим, словно ярусы. У меня вдруг возникло жуткое ощущение, что они смотрят на меня оттуда, сверху, как зрители, ожидающие выступления актера на громадной пустой сцене.
— Хриз! — позвал я.
Статуи вздрогнули и задрожали, я мог бы в этом поклясться. И тут одна из них, в третьем ряду, шевельнулась. Я всмотрелся. Лед превратился в темные очертания мантии и капюшона, смутно знакомых. Тихий смешок пронесся в пустоте, и золотая пляска пылинок в солнечном луче прекратилась.
— Зря ты пришел, Тиффано.
— Магистр? — растерялся я, узнав голос. — Магистр Рихард? Что вы тут делаете? Откуда вы здесь?
— Я ждал… — рассеянно отозвался он и скинул капюшон.
Я подавил возглас ужаса. Его лицо было больше похоже на череп, обтянутый потрескавшейся кожей, глаза сияли каким-то нездоровым синим огнем. Мысли лихорадочно заметались. Откуда? Почему? Как?
— Неприкаянный? — выдохнул я, выловив наконец воспоминание из того несуразного бреда, который несла Хриз перед уходом. — Вы — Неприкаянный?
Он кивнул и вдруг улыбнулся, добив меня окончательно синими зубами, слишком большими для человека. А был ли он человеком? Хриз утверждала, что он — Искра. Рукотворный демон? Оружие против Шестой?
— Где Хриз? Где она?
— Я сомневался. Но ты подтвердил. Она Шестая. Наконец-то я закончу то, что должно.
Он прикрыл глаза и запрокинул голову, сидя на невидимом выступе, словно демон-искусситель. Как он вообще туда забрался? Я огляделся, но не увидел ни лестницы, ни строительных лесов, ни скрытых проходов. Может, что-то есть снаружи?
— Где она? — повторил я.
— Везде, — он обвел рукой пространство храма. — Ты найдешь ее везде.
Я нахмурился и провел рукой по груди, чувствуя успокаивающее тепло священного символа на коже.
— Но не узнаешь, — добавил он и издал короткий смешок. — Ты даже понятия не имеешь, что она за чудовище.
Я уставился на магистра, прикидывая, смогу ли взобраться к нему наверх, используя ледяные статуи. Но тут страшный смысл его слов дошел до меня. Я прозрел. Хриз действительно была везде. У всех ледяных статуй имелось ее лицо: искаженное мукой, гневливое, испуганное, виноватое, сластолюбивое, задумчивое, отрешенное… Я оглядывался, видя бесконечные отражения Хриз. Шагнул к ближайшей статуе. Лицо Хриз красовалось на широких плечах несчастного, с которого живьем содрали кожу. Рядом стояла стройная маленькая женщина, закутанная в гаяшимский наряд, и взирала на меня с бесконечной грустью глазами Хриз. Я осмелился дотронуться до статуи. Закрыл глаза. Ни холода, ни жары больше не ощущалось. Внутри меня росла пустота.
— Она не чудовище, — твердо сказал я. — Пока человека любит хоть одна живая душа, он не чудовище. А вот вас, магистр, кто-нибудь любит?
Магистр грустно покачал головой:
— Ты так похож на меня… Когда-то я тоже верил в подобное… но любви нет. Шестая будет очищена в Источнике, как и должно. Через боль. Страдания очищают. Шестая искупит вину своих проклятых предков, переживая муки всех тех, кто оставил здесь свой разум. А их, я тебе скажу, было много, очень много.
Он опять улыбнулся этой жуткой синезубой улыбкой.
— Ей нельзя в Источник! Что вы творите? Кто вам разрешил? Орден Пяти в моем лице запрещает вам! Слышите? Немедленно верните Шестую обратно!
Он расхохотался, забавляясь моей горячностью.
— Интересно, зачем мне это делать?
— Потому что она не оставила потомков! Что Орден будет делать через двести лет? Как будет очищать Источник?