Влюбленные в маски: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Когда они вошли в бальный зал, Фабио, оглядевшись, нашел нужного ему человека и уверенно и непоколебимо повлек Квинтину в его сторону. Капитан Альберти, с точки зрения Фабио, обладал всеми необходимыми качествами: выразительным красивым профилем, острым взглядом зеленых глаз, шрамом на левой щеке от боевого заклинания, бесконечным запасом историй о военных подвигах, а главное — исключительно честной и прямой натурой. Вверив виконтессу его заботам и вниманию, граф делла Гауденцио смело мог рассчитывать, что все не настолько честные и прямые мужчины будут держаться от нее подальше либо сразу, либо после того, как синьор Альберти проделает в них пару не предусмотренных природой отверстий. И его это вполне устраивало.

Спустя каких-нибудь двадцать минут синьорина Квинтина, завороженно приоткрыв рот, с горящими глазами внимала рассказу о том, как капитан заработал свой шрам, а Фабио тихо и незаметно растворился в толпе гостей, размышляя, что военные подвиги капитана, в отличие от его "трагической истории", вполне настоящие. С ним же, на деле, ничего по-настоящему значительного в жизни не случалось. Всем бедам Фабио, какими бы горькими они ни были, уж никак не подходило гордое наименование "трагедия". Что-нибудь вроде "глупое невезение" годилось куда как лучше. Будь граф делла Гауденцио менее галантен, он бы попросту рассказал чувствительной девице о себе все, как есть, сдобрив долей цинизма и оставив ее в глубоком разочаровании: решительно ничего впечатляющего и поэтичного в его судьбе не было, сплошная грязная и неприятная проза жизни.

Впрочем, Дамиане его проза не показалась такой уж будничной. Теперь ей хотелось больше знать о синьоре Фабио, так что она, по оговоркам и мимолетным разговорам, задав несколько вопросов Марции, смогла примерно представить историю его жизни, и отчего-то та показалась ей вполне трагической, хоть и не настолько романтичной, как того хотелось бы синьоринам с великосветским воспитанием.

Пять лет тому назад Фабио стоял перед зеркалом, медленно поворачиваясь из стороны в сторону, наклоняя голову, поправляя непослушные волосы, которые всегда норовили лечь как попало, всклокоченной кудрявой копной. Из зеркала на него таращился мальчишка-студент, недоучившийся полгода в Марейском университете, растерянный и несуразный.

— Синьор сиятельный граф Фабио делла Гауденцио, — с расстановкой проговорил он, примеряясь к собственному имени без привычной приставки "наследный", и поморщился: как свинье лошадиная сбруя, в самом деле. Фабио резко отвернулся от зеркала и скорбно уставился на сидящего в кресле Лоренцо: — Во имя небес, какой из меня сиятельный граф. У меня хорошо получается только языком чесать и перепивать всех на студенческих попойках… и там, в университете, мне было самое место.

Впрочем, Фабио прекрасно понимал, что к той прежней, легкой и беззаботной жизни, возврата уже не будет. Конечно, он мог бы нанять дельного и честного приказчика, поручить ему все дела и преспокойно вернуться в Марейское герцогство… Только того веселого студента Фабио, которым он был еще несколько дней назад, больше не существует. Скончался от бурой горячки вместе с родителями. И кто он теперь такой, Фабио не имел ни малейшего понятия. Точно не граф делла Гауденцио. Ему самому казалось, что никто — разве любой некто, каким бы он ни был, может чувствовать такую оглушительную пустоту внутри?

— Мне нужно вступать в наследство, принимать дела отца, разбирать его бумаги — а я ничего не могу и не хочу. Хочу лечь и лежать, глядя в потолок.

В доказательство своих слов Фабио и впрямь навзничь упал на кровать, уставившись прямо перед собой невидящим взглядом, будто в нем вдруг закончился завод, как в механической игрушке, и даже говорить и шевелиться сил не осталось. Каждое утро он заново вспоминал, что родителей больше нет. Просыпался как ни в чем ни бывало, спокойный и довольный, и потом у него было что-то около двух или трех минут до того, как схлынет сонная одурь и вернется тяжелая, ноющая боль в груди, которая за весь день не оставит его ни на минуту. Она оглушала, придавливала, не позволяла свободно вздохнуть, будто выпивала из него все силы, а из мира — все краски, и все казалось унылым и серым. Но Фабио с ней почти сжился, а вот с тем, что родители умерли, не мог никак. Мама умерла, отец умер… от мысли об этом хотелось завыть, схватившись руками за голову, упасть на кровать лицом в подушку и зарыдать. Но потом сразу приходила следующая: Фабио теперь старший в семье делла Гауденцио. И не может позволить себе выть, хотя у него теперь нет никого, кроме Лоренцо и Эстель, старой экономки, и он чувствует себя невыносимо одиноким.

Просто Фабио не может подвести своих покойных родителей, которые всегда в него верили. Он ведь даже на похороны не успел, хотя спешил, проклиная тот день, когда страсть к путешествиям сподвигла его поехать учиться в другую страну — и не успел. Путь из Марейского герцогства долог, а во время бурой лихорадки мертвых хоронят быстро. Приехав, он первым делом в ужасе кинулся к Лоренцо, прекрасно зная, что тот из чувства врачебного долга в первых рядах станет гасить вспышку болезни. Но, по счастью, его лучшему другу повезло, а вот родителям — не повезло, чудовищно и обидно. От бурой лихорадки умирали двое из десяти заболевших, и граф и графиня делла Гауденцио оказались этими двоими. И теперь Фабио остался старшим в семье и не имел ни малейшего понятия, что с этим делать.

Лоренцо тут же поднялся и пересел к нему поближе.

— Может, и лежи, — с сомнением сказал он, а потом куда увереннее продолжил: — Но, так или иначе, не взваливай сразу этот груз, дай себе время опомниться. Ты не обязан, в конце концов, со всем справляться после такого потрясения. Любому понятно, что ты не можешь так сразу взять и со всем управиться, будто ничего не случилось. Потому что оно случилось. И если бы ты не переживал, это было бы странно, если не сказать чудовищно. Потому что только чудовищам все равно, а тебе — нет.

— Эстель каждый вечер плачет, — сообщил Фабио, медленно повернув голову, чтобы посмотреть на друга. — Она плачет, я ее утешаю. Но с хозяйством она все равно справляется как-то. Может, и мне начать рыдать у кого-нибудь на груди вечерами?.. Хотя кому мои рыдания нужны, кроме тебя? Да и тебе тоже не слишком, у тебя пациенты…

— Но когда их нет, я готов быть с тобой, — заявил Лоренцо.

Вот только они оба знали, что сейчас их было много.

Баронесса делла Грациани не считалась красавицей: большеватый рот, слишком вздернутый нос, чересчур простое для аристократки лицо. Однако рядом с ней в последнюю очередь хотелось думать о правильности черт. У нее была восхитительно теплая обаятельная улыбка, от которой на щеках появлялись ямочки, были медового цвета глаза, которые смотрели умно и сердечно. У нее были мягкие заботливые руки, которыми она так любила перебирать волосы Фабио. Ее звали Колетта, она была заметно старше него и была вдовой, но ему не было до этого дела: он все равно называл ее "Коли" и считал самой восхитительной в мире. А еще — своим главным утешением среди всех проблем и бед, что свалились на него в одночасье после смерти родителей. Она спасала его и была той, на чьей груди Фабио позволил себе выплакать свою боль.

С Коли у него на удивление легко выходило и плакать, и улыбаться — легко чувствовать. После того, как Фабио почти месяц прожил будто в пелене серого зябкого тумана, это казалось настоящим чудом, словно у Коли тоже был магический дар, вроде его собственного. Но Фабио знал, что это не так: просто она была искренней и живой, а еще он ее любил. У Коли всегда находились для него не только ободряющая улыбка, но и нужное слово, помогающее не впасть в уныние, дающее силы жить и делать что-то дальше, с ней было интересно говорить обо всем на свете, и она дарила ему такие ночи, от воспоминаний о которых щеки вспыхивали, а внутри все сжималось в сладком томлении. Коли ничего не требовала и ничего не обещала, просто была с ним — и Фабио ощущал ее искреннее сочувствие, ее приязнь и ее жгучее желание в те минуты, когда они были близки.

Их восхитительный роман длился несколько месяцев, и только с ней Фабио чувствовал себя по-настоящему спокойно и радостно. Оттого следующий шаг показался ему совершенно естественным.

— Коли, ты самая восхитительная женщина на свете. Выходи за меня замуж, — сказал он, выбрав удачный момент, когда они сидели на скамейке во время прогулки в саду, и, судорожно пошарив за манжетой, извлек оттуда коробочку с кольцом.

Она испугалась — это было первое, что ощутил Фабио. Испугалась, расстроилась и принялась ему сочувствовать.

— Ты тоже прекрасный мужчина, Фабио. Совершенно замечательный, только я тебе не подхожу, — сказала она, и Фабио знал, понимал, что она и впрямь так считает, для нее это правда. Еще, разумеется, он не подходил ей, и в этом было все дело, но Коли так не сказала бы ни за что, она всегда была к нему добра. Слишком добра, — И я думаю, это не лучшая идея, хотя я понимаю, что твои намерения чисты.

Она взяла его за руку, грустно глядя в глаза, явно подыскивая еще подходящие слова, чтобы его утешить прямо сейчас, когда сама сделала ему больно. И Фабио искренне хотелось утешить ее в ответ. Еще хотелось плакать, но теперь ему придется делать это на чьей-нибудь еще груди, а Коли…

— Мы ведь сможем остаться добрыми друзьями, правда? — спросил Фабио, улыбнувшись ей, совершенно искренне, невзирая на подступившие к горлу слезы. Колетта была замечательной, и ей хотелось улыбаться.

— Я думаю, это было бы лучше всего, — с радостным облегчением ответила она.

И, пожалуй, какое-то время им даже удавалось, но теперь между ними стояло слишком многое. И слишком тяжело оказалось знать, что та, на которой ты собирался жениться, никогда не относилась к тебе настолько же серьезно, как ты к ней. Разумеется, Фабио не винил Колетту ни в чем, ведь сердцу не прикажешь, но было невыносимо больно оказаться лишь недолгим приключением для женщины, с которой готов был связать свою жизнь. И осколки этих разбившихся иллюзий оказались куда острее и ранили куда сильнее осколков его юношеской беззаботной жизни, разбившейся вдребезги после смерти родителей. Фабио невольно думал, что порой лучше вовсе не знать, что другие чувствуют к тебе, потому что без ложных надежд жить тяжелее.

Дама намного старше, дама, которая не воспринимает тебя, как достойного партнера — Дамиана вполне могла это понять и посочувствовать. Ведь чем-то это было схоже с ее ситуацией, когда кавалер не воспринимал ее, как равную, хоть и по совсем иным причинам. Размышляя об этом, Дамиана печалилась, но в то же время не могла не думать, что, будь история графа делла Гауденцио иной, женись он на той, которую действительно полюбил тогда, пять лет назад, еще неизвестно, оказалась бы в его доме нужна служанка. И уж тем более вряд ли он попросил бы ее, Дамиану, составить ему алиби. И девушка понимала, что просто не может сожалеть о том, что все случилось именно так, как случилось.

Вскоре после расставания с Колеттой Фабио совершил крайне неприятное открытие: что их роман, помимо всего прочего, долгое время успешно избавлял его от матримониальных притязаний всей тревизской знати, имеющей дочек на выданье. Теперь, когда он был совершенно свободным и одиноким мужчиной, граф делла Гауденцио немедля сделался самым перспективным в Вентимилье холостяком — и к нему выстроилась очередь из невест и их многочисленных родственников длиннее, чем в кабинет герцога в дни приема просителей. Светские мероприятия превратились для Фабио в настоящую пытку, поскольку большую часть времени он пытался предотвратить очередные попытки кого-нибудь ему сосватать или самостоятельно ему сосвататься.

Едва он успевал вежливо избавиться от графа делла Маринетти, страстно желающего представить ему свою незамужнюю племянницу, как тоже незамужняя синьорина Велия делла Альби случайно роняла ему под ноги свой веер, и его приходилось поднять, с улыбкой подать и, разумеется, познакомиться. А стоило вежливо свести это знакомство на нет, как к Фабио подплывала виконтесса делла Фьори, мать троих дочерей на выданье, с приглашением на обед. Голова ото всего этого порядочно шла кругом, и он бы вовсе свихнулся, если бы его то и дело не спасал Чезаре, с которым они как раз тогда и заприятельствовали: Фабио недавно начал дипломатическую карьеру, а Чезаре тоже был из молодых посольских работников, и они быстро нашли общий язык.

Второй маркиз делла Веккьони, хоть и не был эмпатом, безошибочно умел определять тот момент, когда Фабио уже не мог выносить всеобщих поползновений на сватовство, и, взяв его под локоть, уводил куда-нибудь подальше, по дороге умудрившись прихватить со стола не только вина, но и еды. Чезаре тоже любил путешествовать и все время умудрялся влипать в приключения, о которых потом рассказывал охотно и весело. Так что они замечательно беседовали, то и дело переходя с тревизского на марейский, а с марейского — на сантурский. Потом Чезаре неизменно начинал напевать Фабио какую-нибудь арию из какой-нибудь новой, или даже не очень новой оперы — казалось, он знает наизусть их все. А потом они вместе пели сантурские народные песни. К этому моменту Фабио уже не стеснялся ни того, что голос у него хуже, чем у Чезаре, ни того, что их буйство могут услышать. Он чувствовал себя весело и беззаботно, а главное — вокруг не было ни единой девицы и ни единого родственника какой-нибудь девицы, что Фабио безмерно радовало.

Однако в тот день Чезаре на прием, как назло, не пришел, и, в конце концов не выдержав, Фабио схватил первый попавшийся кувшин с вином и бокал и скрылся ото всех в углу достаточно дальнем и темном, чтобы его ни в коем случае не нашли. Но каким-то удивительным образом буквально через четверть часа его с легкостью обнаружила там синьора Аделия. Она была женщиной действительно не самой завидной судьбы: родители сосватали ее совсем юной за виконта, которому сейчас на вид было лет девяносто, а тогда — ну точно не меньше восьмидесяти. Младшей дочери бедного семейства крутить носом не приходилось. Однако виконтесса даже не думала унывать, успешно утешаясь в своем неудачном замужестве объятьями лучших кавалеров Вентимильи. Благо природа ее не обделила ни внешностью, ни статью.

— Добрый вечер, синьора Аделия, — мрачно поздоровался Фабио, отпив вина. — Только не говорите, что и вы тоже собираетесь кого-нибудь за меня сосватать. Например, двоюродную правнучку вашего достойного супруга.