Адмирал положил ему руку на плечо и заглянул в усталые и печальные глаза, давая этим понять, что он не приказывает, а советуется.
— Спасти корабль невозможно? — спросил адмирал.
— Я еще окончательно не решил, товарищ адмирал, — ответил Кесаев, в раздумье опустив голову.
— Надо! Понимаешь, Астан, во что бы то ни стало надо спасти «Малютку», — продолжал адмирал, перейдя вдруг на «ты».
— Товарищ адмирал, это приказ командующего? — думая о чем-то другом, спросил Кесаев.
— Нет! Впрочем, понимай как хочешь, Астан Николаевич. Но сделай все, чтобы спасти корабль!
Уходя, он обернулся и добродушно добавил:
— Счастливого пути! Привет Кавказу! Действуй!
Кесаев понял, что бестактно было задавать такой вопрос адмиралу, и тут же поправился:
— Есть действовать, товарищ адмирал!
— Добро! Счастливого вам плаванья! — пожелал командующий и пошел торопливым шагом.
С минуту Астан смотрел вслед адмиралу и про себя подумал:
«Нехорошо получилось. Ему за весь Черноморский флот отвечать и за судьбу Севастополя… За каждого из нас… А я к нему с вопросом: приказ ли это? Да и какая разница: приказ или просьба командующего? Конечно, приказ — спасти корабль, любой ценой спасти!»
Он собрал команду в укрытие. Рассказав об обстановке и о том, что предстоит сделать для того, чтобы действительно любой ценой спасти корабль, приказал:
— Всем по местам. Корабль приготовить к буксировке в Килен-бухту.
А матроса Твердохлебова задержал на «индивидуальную беседу». Напомнив ему о почетном ужине в честь первой победы корабля, спросил:
— Ну, браток, убедился, что мы тоже на войне и воюем?
Твердохлебов молчал, не мог выдавить из себя и полслова.
— Так воюем мы или баклуши бьем?
— Воюем, да все не так, товарищ командир, — с трудом процедил Твердохлебов. — Вот потаповцы! Те да! Слыхали? Командующий Петров матросу свой орден Ленина на грудь повесил… Вот так бы я хотел воевать…
— Значит, ты хочешь скорее «нацепить» орден? Я тоже не возражаю… Только обидно, что ты недооцениваешь роль подводника в этой войне, — Астан дружелюбно похлопал его по плечу.
— Я хочу фрицев прямо в морду бить, головы им сшибать, товарищ командир, — глубоко вздохнул Твердохлебов, — бить по-русски.
Возражать матросу было трудно. Но Кесаев серьезным тоном сказал:
— Я тоже хочу вести в атаку батальон или роту… А мне приказали вести корабль! И правильно делают. Не пехотному же командиру командовать подводной лодкой? Разве он разберется в ней, где тысячи всяких деталей, которые командир должен знать назубок. Это тебе ясно? И у тебя восемь специальностей, ты на корабле можешь заменить в критический момент восьмерых. А приведи ты на подлодку новичка себе на замену, что он будет делать? Ты это понимаешь?
— Вполне, товарищ командир. Но душа на сушу хочет: там раздольнее бить фрица.
— Ну, хватит разговоров. Вытрави дурь из головы… — сказал командир властным тоном.
— Есть вытравить дурь! Разрешите идти? — Твердохлебов приложил руку к бескозырке и пошел на корабль.
Но «вытравить дурь из головы» ему не удалось…
Глава пятая
Когда Кесаев возвратился на базу и передал израненную подводную лодку на ремонт, команде был предоставлен полный отдых на целых два дня. И хотя моряки знали по опыту, что первый день нечего считать, так как он будет банным днем, то есть весь уйдет на обычную в таких случаях армейскую бытовую суету — мытье, смену белья, медосмотр, починку и чистку амуниции и тому подобное, — все же их радости не было конца, ведь зато следующий будет целиком в их личном распоряжении, когда одним можно будет «сходить до девчат», другим, более степенным, «покеросинить» на очамчирском базаре, третьим, для которых лень-матушка прежде их родилась, с утра до вечера валяться в кубрике на плавбазе «Эльбрус» поверх аккуратно заправленных коек (имея, таким образом, полное блаженство — не попадаться на глаза начальству), четвертым побродить по улицам тихого южного селения.