— А что, я и хотел спросить насчет третьего, просто не успел.
— Во-во.
— Что во-во. Да ты видела эти, извини меня за выражение, «рожи». Знаешь, когда он начал говорить насчет того, что, дескать, не мешало бы помощи попросить и прочее, я знаешь, кого вспомнил?
— Кого?
— Пушкина, и его старуху, которая посылала старика у золотой рыбки то одно просить, то другое.
— Это ты напрасно.
— Вовсе нет. Ладно, замнем, у меня свое мнение и я при нем останусь, — сказал я, подходя к дверям комнаты связи.
— И почему ты так не любишь начальство?
— А за что его любить? Зонина можно, Ломакина. Они работяги, а эти?
— Они тоже люди и это их работа.
— Вот насчет того, что они люди, я с тобой целиком и полностью согласен, а во всем остальном,… Знаешь, я тебе так скажу. Честный человек в чиновники не лезет, а…
— Но ты ведь им стал!
— Когда?
— В прошлой жизни.
— Тогда… Обстоятельства вынудили и потом…
— У всех обстоятельства, так что не надо всех скопом одной гребенкой причесывать.
— Хорошо, не будем, — и я открыл карточкой дверь, которую нам выдали перед уходом.
Сотрудники радостно встретили нас. Ломакин вышел вперед и спросил:
— Как, начальство лекцию прочло?
— Прочло, — ответил я, — ощущение, что я очутился в райкоме партии на инструкции перед поездкой за границу.
— Да, а что это такое?
— Это я вам, как ни будь, на досуге расскажу.
— А в целом?
— А в целом, масса впечатлений, от звезд на погонах у меня произошло помутнение рассудка и я, по выражению супруги, не то ляпнул.
— Правда, Виктория Александровна?
Вика покрылась румянцем и ответила:
— Он шутит.
Мы перекинулись с Ломакиным взглядами, и он понял, что остальное мы с ним обсудим позже и вдвоем.
— Слушайте, а вы не спросили, кто будет третьим? — неожиданно спросил он.
Я рассмеялся, а Вика, поняв причину моего смеха, стараясь сохранить спокойствие, сказала: