— Давыдов!!! — Багровый от бешенства Смирнов, наконец, обрел дар речи. — Ты забыл, где находишься?!
— Нет, Всеволод Яковлевич. Не забыл. — Давыдов не отвел взгляд.
— Никакие особые заслуги и обстоятельства не отменяют необходимости соблюдать дисциплину, — медленно, чеканя слова, проговорил Смирнов, — Надеюсь, выговор с занесением и отстранение на десять суток от полетов охладят твой пыл.
Давыдов кивнул; наказание было самым мягким, какое он мог получить за публичную, при всем начальстве, драку.
— Мелихов! — Взгляд Смирнова обратился ко второму летчику. — Как здесь закончим, ступай в медчасть и скажи дежурной сестре: если, пока будет обрабатывать ссадину, она нечаянно укоротит тебе язык — я не расстроюсь.
Мелихов обиженно скривился, но в этот раз ему хватило благоразумия промолчать.
— Позвольте вернуться к делу, господа, — сказал Каляев. — По всем имеющимся к настоящему моменту данным мы вынуждены рассматривать самоубийство пилота в качестве основной версии случившегося; скорее всего, она же и войдет в итоговый протокол. Но я не думаю, чтобы ее оглашение в прессе пошло кому бы то ни было на пользу. Кроме того, это было бы не вполне корректно по отношению к памяти покойного и некоторым сотрудникам базы. — Каляев встретился взглядом со Смирновым. — С моей точки зрения, стоит объявить о внезапной остановке сердца, потере пилотом сознания вследствие перегрузки или чем-либо столь же правдоподобном и непроверяемом. Думаю, коллеги из авианадзора, — Каляев посмотрел на капитана Цибальского, — поддержат мою инициативу. Хотя формальных причин засекречивать результаты работы нашей группы нет, в данном случае эта мера вполне разумна и оправданна.
— У меня нет полномочий принять решение о степени секретности: я должен доложить начальству, — сказал Цибальский. — Но со своей стороны предложение господина инспектора горячо приветствую.
— Я ослышался, или вы, господин инспектор, предлагаете нам нарушить закон? — недоверчиво спросил Кречетов.
— Вы не ослышались. — Каляев внимательно взглянул на него, затем на Смирнова. — Кроме этических соображений, есть и практические. Я изучал местную прессу. Репутация Дениса Абрамцева на Шатранге такова, что многие скорее поставят под сомнение выводы комиссии, чем его преданность делу. Журналисты начнут выдумывать и тиражировать различные конспирологические версии. Это подорвет авторитет руководства базы и колониальных властей, что косвенно — однако, неизбежно — увеличит вероятность различных аварийных ситуаций в будущем, а поскольку самая суть моей работы в том, чтобы их предотвращать… Порой, я бываю невнимателен, и некоторые несущественные нарушения законаиногда остаются мной незамеченными.
— Благодарю за готовность войти в наше положение, — сказал Смирнов. — Мы с капитаном Цибальским обсудим ваше предложение с генштабом. По сути дела еще кто-нибудь желает высказаться?
Желающих не нашлось.
— Последний на сегодня вопрос, — обратился Смирнов к начальнику дармынской медчасти, который докладывал результаты экспертизы. — Теперь, полагаю, мы можем утвердить дату похорон?
— Да, — подтвердил медик, немало озадаченный всем, что ему пришлось увидеть и услышать. — Разумеется.
Все расходились мрачные и подавленные, даже капитан Цибальский, который, несмотря на предвкушение скорого завершения дела и отъезда, заразился общим настроением.
Давыдов, направляясь к двери, остановился рядом с Каляевым.
— Спасибо.
— Не за что. — Каляев взглянул на него снизу вверх. Давыдов не уходил. — Что-то еще?
— Почему бы вам просто не оставить нас в покое?
— Моя невнимательность касается только несущественных моментов. А то, что здесь происходит — более чем существенно: думаю, в этом и вы со мной согласитесь.
Давыдов кивнул:
— Похоже, что так.
— Вы должны помочь мне установить настоящую причину, — сказал Каляев.
— Про то, что есть долг, вам следовало бы поговорить с Абрамцевым, будь он жив. — Давыдов развернулся на каблуках и вышел вон.
Позже Мелихов извинился и даже просил Смирнова отменить наказание или разделить «по справедливости», но тот отказал:
— Драки затевать, Паша, уставом запрещено. А дураком быть — нет.
Мелихов, верный себе, ухмыльнулся.
— Так запретите!
Смирнов только поморщился.
— Давыдов теперь командир эскадрильи: пусть сам как хочет, так с тобой, дубиной стоеросовой, разбирается. А от меня отстаньте. Все, свободен!