Машка была ровесницей Раима, но приходилась внучкой полковнику Смирнову, который имел свое мнение по поводу правильного воспитания девочек — и полеты на Хан-Арак в это воспитание не входили. Хотя Валя время от времени пыталась Смирнова переубедить.
— Это ты строгих не видел, баловень! Так, доел? Топай собираться. — Майор подтолкнул сына к выходу и встал сам. — Погрузка началась, вылет обещали дать через полчаса. На площадке встретимся.
Но ждать пришлось почти час, за который Давыдов успел показать ан-Хоба-младшему всю кабину и грузовые отсеки и намертво примотать мальчишку ремнями к «штурманскому» креслу — рудименту эпохи пилотирования в четыре руки.
Майор, сославшись на усталость, ушел. Зато старик Нуршалах оставался на площадке до последней минуты.
— Ты хорошо говорил вчера, — начал вдруг он ни с того, ни с сего. — Твой друг будет рад услышать твои слова.
«Ну да: жертвенный баран», — вспомнил Давыдов. — «Сначала приводят слушать…»
Но сейчас, рядом с огромным и до последней гайки знакомым катером, вчерашний день казался ему невообразимо далеким, а горцы с их обрядами и суевериями — актерами в самодеятельном театре. Ему хотелось как можно скорее подняться в воздух.
— Вы уверены, что вашему внуку стоит лететь со мной? — спросил он только.
Нуршалах засмеялся:
— Я не пророчил тебе смерти, Вячеслав! Никто не говорил о твоем времени: про него знаешь ты один; я же знаю лишь о своем. А Раиму пойдет на пользу, если ты преподашь ему урок-другой.
— Вряд ли Раим с вами согласится, — пробормотал Давыдов. — Скажите прямо, Нушалах-ан: что вы от меня хотите?
— Чтобы ты смотрел и видел, Вячеслав. — Старик все еще улыбался, но взгляд его сделался тяжелым. — Дети Дракона уходят в прошлое… Но снег по весне тает и ручьем впадает в реку; река несет воду от вершин к равнинам и питает океан. Наша история не исчезнет без следа: вы, люди с Дармына, сохраните ее. Наш обычай в малой доле, но станет частью вашего. Наши потомки не будут чужаками в обоих мирах, ни в горах Дракона, ни в вашем мире стальных птиц, которые поднимаются выше гор. — Старик, задрав голову, взглянул на кабину, где сидел его внук; печаль и необычайная нежность проскользнула в его взгляде. — Они объединят собою два мира. История народа Дракона закончится, но обретет продолжение в другой истории. Эта мысль не доставляет мне радости. И все же иного пути нет… Если ручей не вольется в реку, однажды он иссякнет безо всякого толку. Смотри и слушай, Вячеслав: тогда ты увидишь и услышишь.
— Внуки ваших внуков и дети моих детей будут одним народом, Нуршалах-ан. В их общей памяти найдется место для всех нас. Для вас и для меня, для Абрамцева и для вашего сына, для Дракона и для бородатого Бога со старушки Земли, иконку которого хранит Смирнов. Я верю в это, — сказал Давыдов почти сердито, перебарывая неловкость: старик словно прощался — и ему это не нравилось. — Я рад был разделить с тобой разговор и стол, и рад буду сделать это в следующий раз. Будь здоров, Нуршалах-ан: увидимся!
Поклонившись, Давыдов поспешно поднялся в кабину и нажал кнопку герметизации дверей. Раим ан-Хоба — суровым лицом в отца, лукавой улыбкой в деда — взглянул с насмешливым сочувствием.
— Дед — он такой, дядя Слава: до икоты уши заговорить может.
— А ты бы лучше слушал и на ус мотал, умник, — хмыкнул Давыдов и, от греха подальше, заставил парня закрепить у лица кислородную маску, «забыв» сразу показать, как включать микрофон: пара минут молчания еще никому не вредила.
Ненадолго в кабине воцарилась тишина. Дождавшись, пока старик вместе с техниками станции покинет площадку, Давыдов включил двигатели. Кабина наполнилась гулом и уютной, привычной дрожью. Диспетчер с метеостанции дал команду на взлет — и через минуту Хан-Арак остался далеко внизу.
Полет прошел штатно. Давыдов сделал несколько снимков снежных шапок, о которых просили метеорологи, и направил машину к Дармыну. С высоты уплощенные предгорья Хребта напоминали ему живой организм, нервную ткань, где от «ядер» ветряных электростанций и топливодобывающих комплексов расходились в стороны аксоны и дендриты коммуникаций. На плоскогорьях, разрезанных кое-где узкими лентами железных дорог, зеленели леса: их дружелюбный вид резко контрастировал с суровыми горными пиками Великого Хребта, равных которым не было ни на Земле, ни на других заселенных планетах. Давыдова горные пейзажи до сих пор очаровывали своей необычной, яростной красотой — но шатрангцы, как он давно заметил, относились к своей планете куда спокойней: Раим, бывалый пассажир, больше следил за приборами, сигналами датчиков и его работой, чем за открывавшимся из кабины видом; перегрузку при взлете и сильную тряску мальчишка перенес стоически и вообще вел себя, как взрослый.
При посадке Давыдов заметил группу людей в зеленых дождевиках, пикетирующую дармынский автобан, и машину местной службы новостей рядом: экологам полеты грузовых катеров всегда были, как кость в горле, а новостники наверняка уже что-то пронюхали об аварии: но на территорию аэродрома их, конечно, не пропустили.
Шасси катера коснулись земли; Давыдов заглушил двигатели и позволил себе расслабиться.
Он выпустил трап и помог Раиму освободиться от маски и ремней: мальчишка резво сбежал вниз к поджидавшей его матери и через минуту уже покинул закрытую территорию — прежде, чем кто-либо посторонний сумел заметить его присутствие. Давыдов разблокировал грузовой отсек и стал ждать погрузочную бригаду: их автокран и платформы уже приближались к катеру с другого конца летного поля.
Зажглось табло бортового приемника: катер вызывала станция Хан-Арак по личному каналу майора ан-Хоба.
— Все в порядке, сдал парня с рук на руки, — не дожидаясь вопроса, сказал Давыдов, и только после удивился: почему майор опять на ногах, тогда как собирался проспать три дня кряду до следующей смены.
— Знаю, уже говорил с женой. Хорошо, — сказал Ош ан-Хоба.
Монитора для видеосвязи на катере не было, но Давыдову ясно представилось, как майор хмурится, глядя в слепой глаз камеры.
— В чем дело, Ош?
— Я не стал забивать тебе голову перед вылетом. Но теперь должен рассказать: лучше тебе знать сразу.
— Я слушаю, — напряженно сказал Давыдов. Дурное предчувствие, отступившее в воздухе, возвратилось с новой силой; это было уже не предчувствие, но факт: оставалось только узнать, какой.
— Иволга столкнулась с землей на огромной скорости: обломки мелкие, тело фрагментировано. — Майор перешел на безличный деловой тон. — То, что осталось от кабины, доставали из воронки трех метров глубиной; кроме искина в защитном коробе, после взрыва мало что сохранилось. Останки обычные для таких случаев: осколки черепа и позвоночника, фрагменты внутренних органов. И левая кисть на штурвале.
— На ручке «шаг-газ», — автоматически поправил Давыдов. — Джойстик штурвала в модификации СП-79 справа.