Глебов, как все, повернулся налево и увидел корабельные шлюпки, блиставшие краской. На шлюпках были крупные, четкие буквы с именем корабля…
Потом Глебов услышал:
— Что с вами?
Маша смотрела на него испытующе. Он ответил:
— Да так, ничего. Немного болит голова.
— От солнца?
— Наверное.
— Идемте в тень.
— А-а, все прошло.
Он не лгал: все прошло, все угасло, и он снова был в этом живом и солнечном мире.
Загремел мегафон: «Посмотрите направо! Обратите внимание на средства тушения».
— А вот и средства тушения. Как интересно! — подражая Маше, шутя сказал Глебов.
Он уже знал, что Маша тоже москвичка, работает в каком-то НИИ, любит театр и живет на Садовой. Он не знал, одинока она или замужем, обручального кольца на ее пальце не было. А впрочем, это не имело значения.
Смеясь и болтая, они вместе с толпой продвигались за долговязой девицей и ее мегафоном и оказались в салоне. Было душно, но шторы закрывали стеклянную стену, и солнце не слепило глаза.
Глебову этот салон был знаком, — в мягких креслах сидели все те же юнцы, и все так же негромко звучала гитара:
— А знаете, Маша, я уже был здесь.
— Да?
— Я искал вас.
— Как в песне?
Кто-то сердито сказал им:
— Тише, мешаете слушать.
В салоне все стихло, умолкла гитара, слышен был только голос девицы-экскурсовода:
— …Он совершил свой подвиг в годы войны…
Без мегафона голос ее был слаб и негромок, но ясно звучал в тишине.
— …И теперь его именем назван наш теплоход. — Она показала рукой на портрет в темной раме, что висел на стене.
Глебов посмотрел на портрет, и ему в полумраке увиделось нечто смутно знакомое. Он громко сказал:
— Не видно, темно!
Кто-то отдернул штору на стеклянной стене. Хлынуло солнце, и в раме Глебов увидел скуласто-худое лицо и очень светлые, яркие, голубые глаза…
Маша шепнула:
— Что с вами? Опять болит голова? Здесь душно, выйдем на воздух.