Будущее человечества: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

…Мы в заброшенной рыбацкой хижине. Рыбу уже давно никто не ловит, разводят искусственно, так выгоднее. В хижине остались снасти и кое-какая одежонка, на полочке – спички, соль, крупа почерневшая, похоже, перловка, жестяная коробка с рафинадом и чай. Котелок, чайник, эмалированные кружки. Как будто специально для нас приготовлено. Есть, есть высшая сила! Альберт собирает вокруг хижины сухой плавник и разводит огонь в маленькой железной печке. Поблизости протекает ручеёк, набираем воды и устраиваем чаепитие.

Наступает вечер. Облака рассеялись, небо ясное, звёзды зажглись.

– Вон он, Марс! – дрожащим голосом говорит Сяо Альберт.

Мы бросаемся друг другу в объятия.

Земля! Мой дом! Я люблю тебя! Люблю этот воздух, шум моря, заросли орешника, пульсирующие огоньки светлячков… Счастье, давно потерянное, ты снова со мной!

…Мы лежим, укрывшись ветхим лоскутным одеялом, смотрим в открытую дверь хижины и строим планы на завтра.

– Пойдём в порт, найдём чучхелийское судно, прикинемся политическими. Всё получится, вот увидишь!

Волны с тихим шумом накатывают на берег, я засыпаю…

…– Вот они, голубчики! – слышится сквозь дрёму чей-то резкий голос. – Эх вы, горе-беглецы! Прежде чем бежать, надо было от чипов избавиться!

…Чипировали нас, оказывается, во время переделки. Я и не заметила, даже и не знаю, куда они мне этот чип вставили. Алик пытался протестовать, кричал, что не соглашался на такое. Его скрутили и надавали дубинкой, так, для острастки, слегка, чтобы не повредить. Когда доставили нас полицейским аэромобилем обратно, показали подписанный нами договор. Действительно, мелким шрифтом – отдельный пункт о чипировании.

Так что придётся осваивать Марс. Ну что ж, кто-то ведь должен быть первым. Точнее, одним из первых. Психолог успокоил, объяснил, что условия на красной планете очень приличные, построено уже два поселения под куполами, строится третье. Отдельные комнаты 3×5 с удобствами. Есть там и бассейн, и оранжерея, и кинотеатр, старые фильмы можно посмотреть. Связь с Землёй – по графику, два раза в неделю. Взять кота – пожалуйста! Вкололи что-то…

…В нашем корабле сорок мест. Двадцать восемь переделанных старпёров, остальные – каторжники. Девять человек из переделанных будут на Марсе полицейскими, в том числе и Алик. В форме он просто красавец! Нет, всё не так уж и плохо!

Степь вокруг космодрома дышит зноем. Нагретая солнцем трава пахнет невыразимой тоской. Последний взгляд на родную землю, последний глоток земного воздуха… Земля, прощай! В добрый путь!

Юрий Лантан

Селекция

В просторном кабинете, наполненном ярким светом, тихо играла классическая музыка и пахло лавандой. По мнению Кураторов, цветочные ароматы, как и звуки оркестра приводили в гармонию душевное состояние граждан, но Германа вот уже которую неделю тошнило от приторного душка, а от пиликанья скрипок и фортепиано раскалывалась голова. Он работал в организации, где с навязчивой предупредительностью следили за соблюдением базовых принципов Селекции. Создание трудовой атмосферы, наполненной музыкой и ароматами, было одним из таких условий, и Герман удивлялся, почему раньше они его не раздражали?

– Боюсь, в этом году вы не прошли Диагностику, – вкрадчивый голос Куратора отвлек от размышлений.

Герман перевел взгляд со своих давно не чищеных ботинок на собеседника. Напротив него за широком столом сидел подтянутый мужчина с зачесанными назад седыми волосами и лицом, которое, казалось, светилось изнутри благодушием и участием. Но Герману хотелось вскочить и разбить в кровь эту фальшивую морду. Он сжал кулаки – так, что побелели костяшки, и едва сдержался, чтобы не наброситься на Куратора. Интересно, слышал ли он, как скрипнули зубы Германа?

– Результаты видеонаблюдения и психологического тестирования, а также анализ вашего гормонального фона и мозговой активности показали, что вы находитесь на грани агрессивного поведения, – доверительным тоном продолжал Куратор, поглядывая на встроенный в столешницу дисплей, куда выводилась информация о пройденной Германом Диагностике.

– Я такого за собой не замечал, – стараясь скрыть раздражение в голосе, буркнул Герман. Он знал, к чему клонил Куратор, но признать себя агрессором значило расписаться в собственной непригодности для этого мира.

Куратор улыбнулся уголком губ и, сложив ухоженные ладони на столе, вкрадчиво заглянул в глаза Герману. Взгляд мужчины был ледяным и тусклым, как и свет, лившийся из широкого окна за его спиной. Герман поежился и вновь удивился: почему он не замечал раньше, насколько холоден и неуютен их идеальный мир?

– Герман, посмотрите на себя, – проговорил Куратор. – За последние полгода вы стали носить одежду в темных тонах. В вашей речи появилось больше негативных слов.

– Нет, это не так, – попытался возразить Герман, но тут же осекся, поймав многозначительный взгляд собеседника: Куратор блистал в безупречно выглаженной нежно-голубой рубашке и светлом костюме, Герман же притащился на беседу в темно-серой застиранной футболке и черных джинсах.

– Я закрывал на это глаза и вел дальнейшее наблюдение, – оценив замешательство Германа, с самодовольной улыбкой продолжил Куратор. – В конце концов, выбор гардероба и речевые особенности граждан являются лишь косвенными критериями Селекции. Куда более серьезными оказались отклонения в ежегодной Диагностике: у вас значительно повысился уровень гормонов стресса, а при сканировании мозга я обнаружил критическую активизацию зон, отвечающих за агрессивное поведение. Я уже молчу про чудовищные результаты психологического тестирования.

Герман сглотнул горькую слюну, руки его похолодели, а в груди противно заныло: слова Куратора означали, что он являлся неприемлемым сбоем в программе Селекции.

– Герман, вы находитесь на грани срыва. Уровень вашей агрессии таков, что вы становитесь потенциально опасным для общества. Как вы понимаете, Селекция не может такого допустить. И прежде, чем мы перейдем к решению проблемы, я хочу узнать, что могло стать причиной вашего раздражения?

– Наверное, маленькая зарплата, – огрызнулся Герман.

Куратор приподнял бровь и сухо возразил:

– Ваша должность – одна из самых высокооплачиваемых в обществе.

Это было правдой, и Герман горько усмехнулся: похоже, Куратор даже не уловил сарказма в его словах. Впрочем, настоящая ирония заключалась в том, что сам Герман едва ли понимал причины тоски, раздражения и тихого гнева, омрачавших его существование в последние месяцы. Ему казалось, будто на белоснежную, без единой складки простыню его жизни кто-то капнул чернил, и с каждым днем пятно из тревоги и злости расширялось в размерах, поглощая собою все то, что раньше приносило удовольствие и радость. Безмятежное существование осталось в прошлом, и теперь каждый поступок Германа вызывал в нем волну сомнений и внутреннего протеста. В его работе, которая еще недавно служила для него образцом важного для общества дела, было что-то неправильное, что-то гнилое и низкое, и осознание этого факта отравляло Герману жизнь.

Куратор подался вперед и вкрадчиво сказал: