— Только не паниковать! — отозвалась Леля.
— Думаешь, я скисла?
— Не думаю, Нинка! Просто так я, на всякий случай.
— Не скисла, но и несбыточных надежд не хочу.
Леля понизила голос до шепота:
— Несбыточных не надо, — она приумолкла как бы только затем, чтобы поскорее развязать свой мешок и достать остатки лепешки. — Но пока человек жив, он должен надеяться на лучшее.
— Отсюда не сбежишь, — вздохнула Нина. — Я слышу, поблизости потихоньку топчется кто-то.
— И я слышу. Пусть. Улик и вправду никаких. Надеюсь на здравый смысл немцев. Им выгоднее поуспокоить обширный свой тыл. Им выгоднее, чтобы мобилизованная молодежь, возвращаясь по домам, объявляла: «Немцы отпустили…» Смекаешь?
Нина прижалась к подруге:
— Лелька! Сознаюсь, и мне взбредало в голову… Вот это самое. Но гнала такую мысль. Уж больно заманчивая.
Незаметно подруги задремали. Проснулись от гулких раскатистых взрывов.
— Наши самолеты бомбят! — предположила Леля.
— Где?.. — Нина не договорила. Ее дыхание почти не чувствовалось.
Леля плотно обхватила ее руками. Согревала, как могла.
Вскоре Нина очнулась. Однако ей становилось все хуже… Легла на бок, спиной к Леле, скорчилась. И теперь уже не пыталась одолевать раздиравший грудь кашель.
Сквозь решетку тягуче сочился хилый рассвет.
Лязгнул замок, и дверь распахнулась. В подвал вошел немец. Был он в черном прорезиненном плаще. В руках держал стетоскоп.
— Подняйт больная, — приказал врач Леле и жестами объяснил, что надо поднять девушку.
Он всмотрелся в помертвевшее лицо Нины. Поднял и вновь опустил стетоскоп.
— Черт побирайт. Эта русишь кляча мы будет считайт разведчиц. Это же идиотство, мой бог. Выбросить их вон! — И ткнул пальцем в Нину и Лелю: Шнель! Шнель!
Леля помогла Нине выбраться наверх, во двор.
Подошел следователь.
— Через мост разрешено будет завтра, — проговорил он раздельно и внушительно. — Только завтра через мост! Пока попросите приюта где-нибудь. Уразумели?
— Конечно, мы понимаем, — кивнула Леля.
Переулок узкий, кривой казался нескончаемым.
— Подвал-то, Лелька, совсем такой, как… виделся мне в страшных снах.
Нина приостановилась, будто хотела сказать еще что-то. На самом же деле, чтобы совладать с опять навалившимся приступом тошнотной слабости.
Рябое, низкое небо, рваное от стрельбы зениток. Это — по нашему самолету, вновь и вновь прорезывающемуся в плотных облаках. И Нине, как эхом, донесло вдруг слова повстречавшейся женщины, отрывистые слова, которые Нина не смогла воспринять сразу: «Наверно, тот самый, что ночью сбросил две бомбы на подъезды к мосту». Нина обернулась. Женщина с двумя полными ведрами на коромысле все еще торчит посреди грязи, словно позабыв о грузе на плечах, исподлобья всматривается в небо.
А Леля, угадав, о чем подумалось подруге, добавила:
— Вероятнее всего, разведывательный… Не тот, что ночью бомбил мост, — и тотчас ее согнуло в очередном приступе кашля. Может, упала бы, не поддержи ее Леля. Потом еще долгие минуты лил пот с ее лба, щипал глаза, не давая видеть даже промоины под ногами. Нина шагала, держась за локоть Лели.