— Но, уважаемый, ты должен сказать мне, как тебя зовут.
— Чтобы ты навел на меня порчу? — отвечал ему хриплый голос изнутри.
— Нет-нет, уверяю тебя. Я просто хочу дать тебе расписку. Или по крайней мере узнать, кому я должен буду заплатить, когда смогу это сделать. Мне нужна пища, но не могу же я воровать.
Из бойницы вылетела стрела. Адзель вздохнул:
— Ну, если ты так относишься…
Чи вышла из кустов.
— Где тут вода? — спросила она хрипло.
Адзель вытаращил на нее глаза.
— Ты! Дорогой друг, что, во имя всего святого, с тобой случилось?
— Обойдемся без «дорогих друзей», ты, дубина. Разве ты не видишь, что я высохла уже настолько, что меня вот-вот унесет ветер?
Адзель попытался ощетиниться, но, поскольку щетины у него не имелось, ему это не удалось.
— Ты могла бы быть и повежливее. Ты даже и представить себе не можешь, насколько симпатичнее ты бы выглядела в этом случае. Я тут тороплюсь тебе на помощь, скачу день и ночь…
— И что, уже обежал планету по экватору? — поддела его Чи. Адзель сдался и показал ей источник. Воды в нем было мало, да и имеющаяся не отличалась особой прозрачностью, но Чи пила, наслаждаясь ею, как тем выдержанным шампанским, которое так часто вспоминал Фолкейн. Утолив жажду, она присела на задние лапки и принялась умываться.
— Теперь самое время сообщить друг другу новости, — сказала она.
Тем временем Адзель разделал похожее на поросенка животное. Ножа у него не было, да он в нем и не нуждался. Закончив дело, он грустно взглянул на Чи:
— И что же нам делать?
— Вызвать корабль, конечно.
— Как?
Только тут Чи заметила, что его рация тоже разбита. Они молча посмотрели друг на друга.
Гудженги поправил свои запасные очки. Они не подходили ему так же хорошо, как прежние. Все выглядело несколько туманным. «Впрочем, может быть, так лучше, — подумал он. — Эта штука такая огромная, и там, конечно, все заколдовано. Да, пожалуй, при таких обстоятельствах вполне можно согласиться видеть не особенно отчетливо».
Он сглотнул, собрал все свое мужество и подошел на шаг ближе. Стоящие у него за спиной солдаты испуганно наблюдали за происходящим. Это немножко придало ему духа. Нужно показать им: все деодах, как один, бесстрашны. На самом деле он ни за что не пошел бы на это, если бы не Лалнак. Этот комендант ведет себя как дикарь. Конечно, ты понимаешь, что тирут тебе не ровня — да и кто ровня? — но все-таки обычно принимаешь их за представителей цивилизованного братства. Но Лалнак закатил такой скандал, когда пленница сбежала, что… Ну, с деловой точки зрения, это обстоятельство, конечно, может подорвать репутацию посланника… Но все-таки только ради чести рода Гудженги с холодной вежливостью предложил офицеру, что он пойдет и расспросит летающий дом. Не желает ли комендант к нему присоединиться? Нет? Прекрасно. Конечно, показывать облегчение сразу не следовало — а то как бы Лалнак не передумал — но по возвращении будет можно, пожалуй, намекнуть разок-другой, что благороднейший Лалнак не осмелился пойти с ним вместе. Да, очень существенно сохранить моральное превосходство, даже с опасностью для собственной жизни.
Гудженги снова сглотнул.
— Благороднейший! — позвал он. Его голос прозвучал странно в его собственных ушах.
— Ты обращаешься ко мне? — раздался откуда-то сверху механический голос.
— Аххрр… да. — Чужеземцы сообщили Гудженги — раньше, прежде чем начались все теперешние неприятности, — что летающий дом (нет, не так: нужно говорить «корабль», с этой невозможной согласной в середине) может говорить и думать. Если только, конечно, эти чужаки не обманули его и там внутри просто кто-то не прячется. Правда, если это так, то этот кто-то очень странный: у него нет собственной воли. — Ну? — не выдержал Гудженги, когда длительное молчание стало невыносимым.
— Я жду, что ты скажешь, — ответил корабль.
— Я хотел бы, благороднейший, узнать о твоих намерениях.
— Мне пока еще не сказали, какими должны быть мои намерения.
— А пока тебе этого не скажут, ты ничего не будешь предпринимать?
— Я накапливаю данные, сообщаемые приборами, на случай если они понадобятся в будущем.