Мы еще посмотрим — кто из нас промахнется.
— Бездарно дерёшься, — сказал Танат. Неутомимое, мягко поющее, верное лезвие уткнулось олимпийскому царю под подбородок.
— Правда? — спросил тот.
Его третья стрела касалась горла бога смерти.
Пальцы готовы были отпустить тетиву.
— Потому что однажды тебе встретится тот, кто решит пожертвовать собой. И ты проиграешь, даже не промахнувшись.
Олимпиец усмехнулся — сухо, неприятно. По-владычески.
Кончик ядовитой стрелы царапнул горло богу смерти.
Помедлил. Убрался.
Показалось вдруг: сейчас Эгидодержец закроет глаза, откинет голову — и шагнет вперед, с упоением подставляя горло под острие.
Что-то проламывалось из взгляда олимпийца. Продиралось сквозь лживую мудрость, лживое спокойствие, лживое величие. Выплескивалось, выпускало из себя:
«А меня спрашивали?! Меня — спрашивали, хочу ли я быть этим?! Воплощенное пророчество! Выросший на Крите всеобщий смысл! Спрашивали меня — когда Крон собирался глотать своих детей?! Думаешь — я хотел быть Владыкой?! Сесть на Олимпе, взять в жены Геру, думаешь — я хотел душить их из невидимости?! Зная, что произойдет иначе?!»
И почудилось дальше — две армии, рвущие друг друга на части, плачущее огнем небо, кричащая Земля, сторукие тени…
«Думаешь — я мог сделать хотя бы шаг в сторону от своего предназначения?!»
— У тебя нет предназначения, — выговорил Танат. — Ты бог. У вас — судьба.
— Судьбы нельзя избежать, — сипло бросил Кронид. Казалось — сейчас он наплюет на величие и заедет смерти кулаком по скуле.
— Судьбу можно выбрать или изменить. Или попытаться взглянуть ей в лицо. Чудовище ничего не может сделать со своим предназначением. Можешь поверить. Я знаю.
Убрал клинок от горла олимпийца.
Отвернулся, сделал несколько шагов перед тем, как свести крылья — и поспешить к своему предназначению.
Он мог бы поклясться Стиксом, что, когда крылья уже закрывали ему лицо, увидел то, что не должен был. Вместо зелёной поляны, вместо железных перьев, вдруг пришло, будто всплыло из памяти — две нити, связанные в узел.
Прочный, нерушимый — разве что мечом разрубить…
Слышал он тоже то, что не должен был. Не мог слышать — и все же слышал прорывающийся откуда-то из-за спины прерывистый, ласковый женский шепот.
— Попроси меня — и стану, какой пожелаешь…
====== Сказание 4. О несвоевременных пророчествах и страшных выходах ======
Всем, кого порадовала встреча Таната и Гестии в монодии Таната — вот такенная картинка в подарок http://steeless.livejournal.com/9851.html (в главных ролях: Танат, Гестия, финики).
— Терпеть не могу пророков, — говорю я. И стараюсь не смотреть в воду или в зеркала.
Но он все равно стоит перед глазами — остроскулый, черноглазый… Ухмыляется понимающе, скотина — ну да, а то как же.
Хотя у него ведь иначе все началось. И иначе закончилось.
Наверное, ему тоже приходило в голову, что хорошо бы залить в глотки вещим раскалённый свинец.
Заткнуть Мойр, Япета, правдолюбивую Фемиду, старца Нерея, Прометея Провидца… заставить умолкнуть всех смертных прорицателей. Сказать — умолкните раз и навсегда, ваши пророчества еще никому хорошего не принесли.