— Он их нашел.
Хмурый лысый божок, пожиравший жаркое на песке, пожал плечами.
— А что ж не найти. Кого люди выдали… кого нимфы. Страшно, понимаешь, если твою семью грозятся в Тартар запихать. Так это… он тебе тут передавал кое-что.
Голос Крона был нестрашным. Не грозным. Заглушался чавканьем.
Видать, отец на такое и рассчитывал.
— Говорит — если явишься, то сестер отпустит. А не явишься — ну, тогда пережрет всех до единого. Там уже, к слову, костер зажгли, овощи приготовили…
И на лук мой косится. Мол, ага, ага, давай, стреляй.
Наверняка ведь его сюда в наказание какое-нибудь прислали. — Что бы сделал ты? — Чего?!
Оторвался от жаркого, уставился на меня прищуренными глазками. Даже жир с губ вытер.
— Что бы сделал ты? На моем месте?
Божок хмыкнул. Пожал плечами.
— А не пошел бы. Тут, конечно, к вечеру весь остров сплющат — и великаны, и титаны, и чудовища. Но сбежать-то, наверное, можно.
— Хорошо, — сказал я. — Передай ему это.
— Что передать-то?
В ответ я посмотрел на Амалфею: мне прискучил разговор.
Очень скоро божок покинул берег бегом, невнятно ругая «проклятое отродье» — непонятно, то ли козу, то ли меня.
Я встал. Отряхнул песок с бедер, со шкуры черного леопарда, по которому однажды не промахнулся…
Интересно — что чувствует стрела, которая так долго летела к цели, а теперь — вот-вот и поразит ее?
Наверное, одно. Стремление попасть.
— Ты все-таки идешь? — шепнул голос из-за плеч. — Напрямик, в ловушку? Зная, что может быть… там?
— Да, — ответил я впервые. — Я иду. Иду на Олимп.
— Но почему?! Почему — так? — Потому что Крон не знает, для кого это ловушка. Потому что я понял. Потому что я долго учился не промахиваться… Песок запел свою сухую, тихую песнь под ногами. — Потому что это ты, Ананка моя. * * *
На площадке перед Олимпом было глухо. Горели костры — на них готовились блюда, которых никто не касался. Благоухали сосуды с медовым вином — к которым никто не притрагивался.
Титаны прятали глаза. Светлоусому Япету еще приходилось унимать сынка — голубоглазого Прометея. Предвидящий хватался за голову, шептал: «Как мы можем позволить такое!»
— Цыц, — с сердцем выдал вещий Япет. — Не тебе о путях Ананки судить.
И спрятал глаза, как все — чтобы не смотреть туда, в центр площадки.
Три девочки, уже входящих в возраст девушки. Двое мальчишек — старший пытается рассказать младшему какую-то историю про лошадей. И мать — с пустым, отрешенным лицом, в разорванных одеждах. Глаза-звезды потускнели, лицо — в царапинах, и тихая песня — безумная — слетает с губ.
Мужа с пира жена зовет:
Заплутал средь хмельных друзей.
Плачут дети, угас очаг —