Ты не можешь хотеть того же, Кронид, — шипит слабо. — Ты же любимчик, щит, который она сковала, чтобы защититься… от него…
Защититься от меня.
Я не щит, — звучит в моем ответном смехе. Я лучник. Я учился не защищать: не промахиваться.
И как может быть ее щитом тот, у кого её теперь нет?!
Прошлое подкатывается под обожжённую ладонь — гладкое, холодное, твёрдое. То недавнее прошлое, в котором — истошный крик Мойр, и чей-то трещащий свиток…
И будущее в страхе бежит от такого прошлого, теряя по пути сандалии. Бежит — в неизвестность.
Я не любимчик, — шепчу я. У меня для этого слишком неправильно всё началось. И теперь вот я…
Я — это скалы? — спрашивает мелодия из настоящего. Оттуда, где любовь бьётся с ненавистью, переплетается с ней, как прошлое и будущее, и кажется, что они — одно…
Я — это море?
Я — это… ты?!
Одно.
Прошлое отступает — наверное, отлив начался. Уходит, тревожно оглядываясь, будущее: ну его, пожалуй, невидимку!
Рукоять не жжет больше ладонь: так, теплится виновато…
Наверное, это слишком страшное настоящее, чтобы его уничтожать.
Слишком… страшные… строки.
Я лежу на мягкой, серой пыли, опустошенный и выпитый до дна, сполна использовавший время, которое мне дали. Ладонь — стиснута, не разжимается на страшном оружии, непобедимом Серпе Крона — обычной махайре со странным предназначением.
Не могу разжать пальцы. Ибо мы — одно.
Вокруг гаснут последние всплески мелодии: я держал, сколько мог.
Прости меня, папа.
Я надеюсь, я дал тебе время.
Ты дал мне время, сын, — силюсь я ответить сквозь боль и невидимость, и всё пытаюсь рассмотреть тонкую фигуру музыканта, над которой вот-вот сомкнутся ураганные крылья орла — Мощь Олимпа. Ты дал мне время. Ты молодец. Ты удержал.
Только вот я не могу прийти к тебе на помощь, ибо это — не мое предназначение.
Ибо оружие, которое у меня в руке — предназначено только для одного.
А кроме него мне бить нечем.
Тихий, прощальный звон — это одна за другой рвутся серебряные струны. Шепчут на прощание: прости, прости, прости…
А Зевс Однорукий, Зевс Победитель, Зевс Владыка Неба — стоит на воздухе, на власти. На силе. И смеётся прежним смехом. Заливистым и ликующим.
Перед последним ударом по едва различимой за ураганными вихрями фигуре.
— Ну что, морской?! Теперь понял, что значит — гнев Владыки?! Чем будешь бить, морской?!
Трезубец рассекает воздух радостной вспышкой — озаряет лицо брата, полное упоения битвы. Озаряет лицо противника: бледное, строгое лицо кифареда с плотно стиснутыми губами — чёрные кудри летят по ветру, темнеют бирюзовые глаза — будто море в грозу…
А за плечами у юноши дыбом выгибается морская волна. Шипит, как разъярённая кошка, кидается вперёд, принимая на себя удар неба, и расплёскивается пеной.