– Значит, это не Турн тебя ранил? Ты уже был ранен, когда сражался с ним?
Эней кивает; он явно опечален тем, что ему пришлось меня обмануть, а может, и тем, что его поймали на обмане.
– А потом, когда все уже было кончено и я добрался до лагеря, Япиксу все же удалось вытащить этот проклятый наконечник. Он сам, можно сказать, из раны выскочил. – Эней смотрит на свою крепкую смуглую ляжку, поглаживая впадину шириной с ладонь над правым коленом, глубокую, ярко-розовую, пока что сильно выделяющуюся среди прочих старых рубцов и шрамов. – Кстати, зажило все на удивление быстро, – говорит он, словно это извиняет все остальное.
– Но почему же ты позволил мне думать, что тебя ранил Турн?
– Не знаю. Наверное, ложь распространяется как-то сама собой. Видишь ли, пока шло сражение, мне ведь пришлось притворяться, что мое ранение – сущая чепуха. Как я уже сказал, полководец не должен выглядеть раненым, чтобы не тревожить свое войско. Нас ведь было значительно меньше, и оставалось полагаться только на удачу. А тут мне еще пришлось этого Турна повсюду искать, чтобы с ним сразиться, – иного выхода я не видел. А потом, когда уже можно было и признаться, что я ранен – кстати, если ты помнишь, я ведь тогда довольно долго еще сильно прихрамывал, – никого уже не интересовало, как и когда это со мной случилось. Я и не знал, что ты считаешь, будто именно Турн меня ранил. Неужели это для тебя так важно?
Он спрашивает не как мальчишка, который просит прощения, а очень серьезно; ему и впрямь хочется знать, имеет ли это для меня какое-то значение. И мне приходится минутку подумать, прежде чем ответить.
– Да нет, совершенно не важно, – отвечаю я, наклоняюсь и целую его покрытую шрамами ногу. Он обнимает меня, приподнимает, сажает на колени и крепко прижимает к себе. Его руки под моим свободным легким одеянием такие теплые, сильные, чуть грубоватые. И пахнет от него хорошо – солью и благовониями.
В ту последнюю ночь войны я действительно спала. Спала крепко, глубоко, так что с трудом проснулась. Сперва мне показалось, что я что-то должна сделать для своей матери, но никак не могла вспомнить, что именно. Затем, немного стряхнув с себя сон, я подумала, что придется снова совершать обряд у алтаря и мне надо непременно помочь отцу. И тут, окончательно проснувшись, я увидела в окошко предрассветное светлеющее небо, и перед глазами у меня сразу встало то, что я видела вчера на улицах города: сотни окровавленных, израненных, умирающих людей. И я будто снова услышала звонкий голос поэта, выпевающего строки своей поэмы; и сразу пришло понимание того, что либо мы сегодня возобновим мирный договор, либо война захлестнет нас, и латины неизбежно будут побеждены, уничтожены.
Я встала, накинула свою старую тогу с красной каймой и обгорелым углом и побежала будить отца, но оказалось, что он уже встал и был почти готов. Он ничего не спросил у меня – ему и так было ясно, зачем я так рано прибежала к нему и куда собираюсь идти с ним вместе. Дранк и еще двое пожилых помощников отца помогли нам собрать все необходимое для ритуала. Я отнесла чашу с сакральной соленой пищей на двор возле конюшни, где надо было выбрать жертвенных животных. Здесь толпились целые стада, пригнанные из хозяйств, опустошенных сражениями. Мы выбрали подходящую жертву. Пора было идти к жертвеннику.
Воины, стоявшие на страже, открыли для нас ворота, приветствуя царя стуком мечей по щитам. Но, когда они хотели затворить за нами ворота, Латин остановил их, сказав:
– Не надо. Пусть ворота города остаются открытыми! – И быстрым шагом пошел вперед, ведя нас за собой и держа свой дубовый скипетр, точно копье. Широкая красная кайма на его тоге казалась очень яркой в лучах зари. Наше войско уже выстроилось в боевом порядке – спиной к городской стене, лицом к земляному валу и внешнему краю оборонительного рва. А на противоположной стороне небольшого поля, некогда заботливо возделанного, а теперь вытоптанного и превращенного в пыль, строили свои войска троянцы, греки и этруски. Пространство между армиями было подвергнуто люстрациям [63] и отмечено вехами как священная территория, а в центре поля был возведен земляной алтарь. Старики-горожане суетились возле этого жертвенника, подбрасывая дров в очаг, сложенный рядом.
Латин, широко шагая, подошел к алтарю, простер перед собой руки ладонями вверх и медленно поднял их к небесам. Юный Кес, наш «соляной мальчик», уже стоял наготове со свежесрезанным куском дерна, который аккуратно подал царю, а уж тот возложил его на алтарь. И как раз в ту минуту, как первые лучи солнца осветили восточные холмы, Эней, покинув свое войско, прошел через луг и остановился напротив Латина по другую сторону алтаря. Все происходило так, словно было заранее спланировано и сотню раз отрепетировано – то есть именно так, как и должно было происходить!
Вместе с Энеем к алтарю подошел и его сын Асканий, но он остановился чуть дальше, позади отца. И Турн тоже вышел на поле, остановившись позади Латина. Эней был в чудесных доспехах, а в руках держал тот самый щит, с которым я познакомилась впоследствии. На гребне его шлема красовался султан из красных перьев, похожий на красное облако над жерлом действующего вулкана. Турн выглядел не хуже – в великолепных бронзовых с позолотой доспехах, с пышным белым султаном, колыхавшимся на утреннем ветру. Его сестра была с ним рядом, как всегда закутавшись в свое серое покрывало. Мы с отцом стояли, набросив на голову краешек тоги.
Покосившись назад, я увидела, что стены и крыши Лаврента черны от облепивших их людей. Женщины, мужчины, дети – все хранили молчание; и воины обеих армий тоже стояли молча.
Я подошла к отцу и протянула ему чашу с жертвенной пищей. Он взял немного и посыпал ею жертвенных животных – белого поросенка и тонкорунную белую овцу-двухлетку. Затем я поднесла священную пищу Энею, и он принял ее в сложенные лодочкой ладони. Впервые я находилась так близко от него и видела, какой он большой и сильный, состоящий, кажется, из одних костей и мускулов. Его красивое, загорелое до черноты лицо выглядело усталым, исхлестанным непогодой и отмеченным тяжкими переживаниями. Да, это был тот самый человек, которого я знала, знала давно, еще с тех пор, как мой поэт впервые произнес его имя на лесной поляне в Альбунее. И я осмелилась поднять глаза и посмотрела ему прямо в лицо, и он, возвышаясь надо мною, ответил мне таким же прямым взглядом. И я поняла, что он меня тоже узнал.
Затем Эней отвернулся и стал посыпать священной пищей жертвенных животных. А я подала отцу небольшой ритуальный нож, который всегда ношу с собой, и он, осторожно срезав немного шерсти со лба поросенка и овцы, вернул мне ножик, и я протянула его Энею. Тот тоже срезал немножко поросячьей щетины и несколько овечьих завитков и вернул нож мне. Затем они оба шагнули к горящему огню и бросили туда приношение. Кес принес на подносе кувшин с вином и старинные серебряные чаши, наполнил чаши до краев и подал каждому из правителей. Сперва Латин, а затем Эней окропили вином зеленый дерн на алтаре, совершая либатий, и мой отец тихим певучим голосом стал произносить слова молитвы, взывая к силам земли, к повелителю времени [64] и духам – покровителям этих мест. Эней с суровым и торжественным видом слушал его.
Все это время со стороны городских стен не доносилось почти ни звука. Разве что заплачет ребенок где-нибудь на городской крыше, или звякнет бронзовый доспех, когда воин переступит с ноги на ногу, или где-то в ветвях дерева защебечет птичка. И в этой благословенной тиши в светлеющих небесах все сильнее разгоралась заря.
Закончив молитву, отец сделал пару шагов назад, а Эней вытащил свой меч. И в царившей вокруг тишине шелест бронзы по прочной коже ножен показался мне оглушительно громким.
Подняв меч над алтарем, Эней торжественно провозгласил:
– Пусть свидетелями мне будут это солнце и эта земля, которой я достиг, испытав столько страданий. Пусть свидетелями мне будут Марс, что правит войной, эта река и небо над нею и это море, омывающее берега Лация. Если победителем станет Турн, то мои люди признают свое поражение и уйдут отсюда в город Эвандра, а мой сын навеки покинет эту землю и никогда не вернется сюда, чтобы воевать с вами. Но если случится так, что победа будет дарована мне, я не стану подчинять себе италийские племена и не стану предъявлять свои права на трон Лация. Пусть оба наши народа останутся свободными и поклянутся жить в вечном мире друг с другом. Со мной на эту землю придут и мои боги. А Латин, став моим тестем, сохранит свой меч и свой трон. Троянцы же построят себе новый город. И Лавиния даст ему свое имя.
При этих словах он посмотрел прямо на меня – без улыбки, но лицо и глаза его были ясными и светлыми. И я ответила на его взгляд и один раз, почти незаметно, кивнула в знак согласия.
Завершив свою речь, Эней опустил меч и убрал его в ножны. Теперь была очередь моего отца; он приблизился к алтарю, поднял над ним свой тяжелый дубовый посох и торжественно произнес:
– Теми же высшими силами клянусь и я, Эней! Клянусь силами земли, моря и звезд; клянусь повелителем молний и двуликим Янусом; клянусь тенями мертвых, что обитают в подземном мире! Вот я касаюсь скипетром алтаря и клянусь священным огнем и теми силами, что стоят сейчас между нами: что бы ни случилось, наш мирный договор никогда не будет нарушен! И никогда я не изменю этому своему решению – во всяком случае, до тех пор, пока древний скипетр царей Лация не оживет, покрывшись молодой листвой!
Латин кивнул помощникам, державшим жертвенных животных, и они вышли вперед, неся длинные ножи для жертвоприношений. Латин сам перерезал горло белой овце, а Эней – белому поросенку. Оба, опытные воины, сделали это очень быстро, одним уверенным движением. И люди вокруг – солдаты, выстроившиеся на поле, и горожане на стенах и крышах – наконец дружно и с облегчением вздохнули, нарушив тишину долгим протяжным «а-а-ах!» – вздохом освобождения и ощущения исполненного долга.
Теперь вперед вышел этрусский гаруспик [65], чтобы осмотреть внутренности жертвенных животных – этот вопрос этруски считают чрезвычайно важным; и для этого животных надлежало разрезать, выпотрошить, а мясо посыпать жертвенной мукой с солью и поджарить на огне, что, естественно, занимает немало времени. Эней и Асканий тем временем отступили подальше от алтаря, храня молчание, как и мой отец; а Турн сразу принялся разговаривать со своей сестрой и вождем рутулов Камерсом, стоявшим с нею рядом. Несмотря на позолоченные доспехи и великолепный шлем, выглядел Турн неважно: казался бледным и усталым, словно не спал всю ночь; он все посматривал на своих воинов с печальным, каким-то даже умоляющим выражением лица. И рутулы стали собираться вокруг него. А Камерс стал что-то негромко, но так серьезно и убежденно говорить им, что они, помрачнев, ловили каждое его слово. Затем авгур Толумний пробрался в центр этой толпы и тоже стал что-то говорить рутулам. А гаруспик, казалось, навечно погрузился в размышления над печенью, сердцем и почками. Оказалось к тому же, что его помощники сразу положили на огонь слишком много мяса, так что чуть не погасили пламя, и пришлось перекладывать костер, чтобы он горел как следует. Толпа латинян все увеличивалась; шепот и бормотание, повисшие над этой толпой, становились все громче. Священный момент был упущен. Солнце поднималось все выше, и день обещал быть жарким.
Люди поднимали головы и указывали на проплывавшее в небе белое облачко – то была стая лебедей, летевшая на юг с берега реки. Огромные птицы летели низко, лениво махая крыльями. Греки и троянцы следили за полетом птиц так же внимательно, как и мы, латиняне и этруски. Так что все успели увидеть, как с востока в небе внезапно появился орел и, стрелой упав на лебединую стаю, выхватил из нее вожака, сжимая его когтистыми лапами. Белые перья так и посыпались вниз, а орел по широкой дуге снова взмыл ввысь, тяжело махая крыльями и унося свою добычу. И тут случилось нечто совсем уж странное: вся стая лебедей развернулась и ринулась в погоню за орлом; тени их стремительно проносились по нашему полю. Лебеди догнали пытавшегося уйти орла, окружили его, и тот в итоге был вынужден бросить мертвого лебедя и взмыть в небеса, торопливо уходя от своих преследователей к западным холмам. В толпе послышались нерешительные возгласы радости, но большая часть людей молчала, пытаясь понять значение происшедшего.
И вдруг Толумний, воспользовавшись этим молчанием, выкрикнул:
– Знамение! Это знамение! Рутулы, латины, подчинитесь воле тех, кто посылает нам этот знак! Атакуйте тех, кто напал на вас! Сомкните свои ряды! Защитите своего полноправного правителя! – И сразу люди вокруг него раскричались, воинственно потрясая кулаками [66], а Толумний, отведя назад руку с шестифутовым копьем, метнул свое оружие прямо в ряды тех, кто стоял напротив, по ту сторону освященного участка земли.
И кто-то из воинов согнулся, насквозь пронзенный его копьем, издав при этом странный звук, похожий то ли на кашель, то ли на смех и явственно слышимый в эти последние мгновения относительного затишья.
И уже через минуту мир вокруг наполнился невероятным, оглушительным ревом, исходившим из сотен мужских глоток. Воины выхватывали оружие и, стуча мечами по щитам, стремительно мчались мимо меня в обоих направлениях. Меня они попросту не замечали, то и дело невольно толкая плечами, так что я почти прижалась к алтарю, ибо он казался мне здесь единственным знакомым предметом. Оцепенев от ужаса, я смотрела, как мой отец вместе с мальчиком Кесом пытаются поднять с земли священные блюда и чаши. У Латина тряслись руки, и он крикнул мне:
[63] Люстрации – очищение посредством жертвоприношения. В Древнем Риме – это магический обрядовый торжественный акт, якобы оберегающий от болезней и искупающий грехи, когда жертвенных животных, веря в волшебную силу круга, водили вокруг пашни (амбарвалия) или вокруг выстроившихся воинов.
[64] Отец Юпитера Сатурн, древнеримский бог земледельцев, первоначально отождествлялся с греческим богом Кроносом, правившим на Островах Блаженных. Народная этимология сблизила имя Кроноса с наименованием времени Хроносом, а потому и отождествляемый с Кроносом Сатурн воспринимается как символ неумолимого времени и, одновременно, справедливый правитель «золотого века», низвергнутый своим сыном Юпитером (Зевсом), который стал править вместо него.
[65] Гаруспик – член этрусской коллегии жрецов, которым надлежало предсказывать будущее по внутренностям (главным образом печени) жертвенных животных. Гаруспики находились также в свите полководцев.
[66] Имитация тех движений, которые обязаны были совершать, славя Марса, полководцы и воины, отправляясь на войну и приводя в движение копья и щиты. Примерно те же движения совершали жрецы Марса салии во время своих ежегодных праздников.