И тут я почувствовала, как ужасно я устала, как измучена напряжением последних дней, этими безумными празднествами и бесконечной тревогой. Я долго и молча смотрела на отца, потом сказала:
– Она безумна уже целых тринадцать лет!
Когда мой поэт пел о падении Трои, он упомянул и о царской дочери Кассандре [57], которая предвидела то, что должно случиться, и пыталась предостеречь троянцев, просила их не впускать в город гигантского деревянного коня, но никто ее слушать не пожелал. Таково было наложенное на нее проклятие – видеть истину, говорить и даже кричать о ней, но не быть услышанной. Подобное проклятие женщины, похоже, обретают гораздо чаще, чем мужчины. Мужчинам хочется, чтобы истина принадлежала им одним, чтобы она была их собственностью. Вот и мой отец меня не услышал.
– Подожди меня здесь, – сказал он и вернулся в спальню. Я послушно ждала.
Маруна, потихоньку выскользнув из царских покоев, принесла мне кувшин чистой свежей воды из колодца во дворе, и я с благодарностью выпила все до последней капли – лишь совсем немножко пролила на землю для моих пенатов, да еще, смочив краешек одежды, протерла лицо. Я чувствовала себя ужасно грязной и вся пропахла потом. Грубая старая туника была изодрана и перепачкана после того, как мы в темноте пробирались сквозь заросли, а мой лучший паллий на Маруне попросту превратился в лохмотья. Мы с ней как раз оплакивали погибший паллий, когда вернулся отец. Он успел одеться и полностью привести себя в порядок. На нас он воззрился в немом недоумении.
– Ты должна пойти и немедленно вымыться, Лавиния, – только и вымолвил он.
– Да мне и самой больше всего этого хочется. Но прошу тебя, отец, скажи сперва: что за беда тут случилась? Кто с кем сражается?
– Эти троянцы отправились на охоту. Я сам разрешил им поохотиться в лесах между Вентикулой и Лаврентом. Нужно же было им как-то раздобыть себе пропитание. – Он умолк, и я тут же спросила:
– И, наверное, кто-то из наших охотников пытался им помешать?
– Нет. Они подстрелили оленя. Самца. – Лицо его при этих словах настолько омрачилось, что я никак не могла понять: почему, собственно, охотники не могут подстрелить оленя-самца? – Оленя Сильвии, – сказал он.
– Кервула! – выдохнула Маруна.
– Олень прибежал домой... в поместье Тирра... весь в крови, и стрела торчала у него из бока. Говорят, он плакал, как ребенок. А Сильвия, увидев его, закричала так, словно убили ее сына. Ее невозможно было успокоить. И тогда братья Сильвии и сам старик Тирр поклялись, что накажут охотника. А им оказался мальчишка, сын предводителя троянцев. Это его стрела попала в оленя.
– Асканий, – прошептала я.
Ну да, «война начнется с того, что мальчик подстрелит в лесу оленя...».
Мы молчали. Было слышно, как волны одна за другой бьются о берег: начинался прилив.
– Да, он, если его действительно так зовут. – Я никогда еще не видела отца таким растерянным. Он даже не сразу смог найти нужные слова, чтобы продолжить рассказ. – В общем, Тирр пришел в ярость, с ним это бывает. И с сыновьями... Короче говоря, они собрали у себя в поместье целый отряд и отправились искать тех охотников, вооружившись мечами, боевыми топорами, луками. Охотников они, конечно, отыскали, окружили и рассчитывали прямо там, в лесу, всех их и перебить. Но троянцы оказались настоящими воинами и сына своего предводителя в обиду не дали. Защищая его, они убили... – Отец на секунду глянул мне прямо в глаза и тут же отвел взгляд. – Они убили старшего сына Тирра.
«Первым умрет юный Альмо – ты хорошо его знаешь. Вонзившаяся ему в горло стрела оборвет его речь на полуслове, и он захлебнется собственной кровью».
Я почти беззвучно выдохнула имя Альмо, как Маруна тогда – имя оленя.
– И старого Галеза, – сказал отец.
«Затем погибнет старый Галез; он богат и всегда владеет собой; он попытается воспрепятствовать сражению, встанет между противниками, и в уплату за его старания ему в кровь разобьют лицо».
– Я просто поверить не могу! – воскликнул Латин. – Ведь Галез всего лишь попытался вмешаться, он хотел их всех успокоить. Он надеялся, что разгоряченные боем молодые люди его послушают...
Я стояла совершенно онемев – как тогда, во сне, когда волны прилива, набегая одна на другую, толкали меня, вытягивали у меня из-под ног песок, тащили меня за ноги придонным течением, влекли на глубину, а мир вокруг сверкал так ослепительно, что в глазах у меня потемнело...
Я быстро схватила Маруну за руку, и она, догадавшись, поддержала меня, не давая упасть.
– Прошу тебя, царь, позволь нам уйти, – шепотом обратилась она к моему отцу, и он, казалось, только в эту минуту понял, до чего мы обе измучены и грязны, до чего изорвана наша одежда и исцарапаны руки. Он сам повел нас через двор, скликая служанок и приказывая им помочь нам привести себя в порядок.
– Объясни мне то, чего я никогда не понимала, – прошу я мужа. Теплым июньским утром мы сидим с ним в одном из самых уютных уголков нашей регии – в маленьком внутреннем дворике. Муж мой обладает великой способностью радоваться самым простым вещам, а потому с наслаждением греется на нежарком еще солнышке, завтракая вместе со мною белыми фигами и свежим молоком, чуть подслащенным медом.
– Хорошо, попытаюсь, – говорит он.
– А если у тебя не получится?
– Посмотрим.
– Скажи, почему ты тогда сразу не пришел к моему отцу? Ну, когда он пригласил тебя прийти и, если ты согласен, заключить с ним предложенный союз?
Мой вопрос Энея явно заинтересовал. Он садится прямее и задумывается, словно оглядываясь на год назад. Для него всегда важно быть как можно ближе к истине, а поскольку труднее всего правдиво охарактеризовать то, что случилось в прошлом, он тщательно взвешивает каждое свое слово, прежде чем начать говорить.
[57] Кассандра – дочь троянского царя Приама и Гекубы. Влюбленный в нее Аполлон наградил ее даром прорицания, но был ею отвергнут и сделал так, чтобы ее словам никто не верил (отсюда выражение «пророчество Кассандры»). Она предсказывает падение Трои. Впоследствии Агамемнон сделал ее своей рабыней и увез в Микены, где они оба погибли от руки Клитемнестры, жены Агамемнона.