– Не надо, я сама! – настойчиво произнесла девочка.
Сидя на заднем сиденье легковушки, Романия вертела головой во все стороны, ища глазами собаку.
– Папа, можешь ехать медленнее? – попросила она.
– Боишься ее не увидеть?
– Еще как боюсь! – призналась девочка.
Павел снизил скорость автомобиля. Романия смотрела на расчищенную дорогу, на обочинах которой все еще лежали холмики снега.
– Из-за них я не увижу Боню, – разволновалась Рома.
Возле того места, где она провела ночь с собакой, девочка попросила отца остановиться.
– Чего ты хочешь? В туалет?
– Нет. Хочу пройтись пешком по дороге, – объяснила Рома. – Может быть, увижу ее следы.
– Что ты надумала?! Нога в гипсе, дорога скользкая. Хочешь и вторую ногу сломать?
– Папа, пожалуйста, – тихо произнесла Романия.
– Даже не проси! Если не увидим твою Боню, значит, она нашла себе где-то приют, и нечего морочить мне голову!
– Папа, если ты не остановишься, то я на ходу выпрыгну, встречусь с Боней и никогда, слышишь, никогда не вернусь домой! Вы меня больше не увидите! – сквозь слезы прокричала дочь.
Отец тяжело вздохнул и нажал на педаль тормоза. Романия с трудом выбралась из салона и огляделась по сторонам. Вокруг – заснеженные поля, словно зима набросила на землю огромное белое покрывало; тихо, глухо, даже ветер не подает голос.
Отец подошел к дочери и сказал:
– Я тебя одну не отпущу. Будем вдвоем идти потихоньку, а я стану тебя поддерживать.
– Я не калека и сама могу ходить. У меня есть помощник – костыль. Я пойду по обочине, где не скользко, а ты поезжай потихоньку, – ответила Романия.
Хромая и опираясь на своего «помощника», девочка медленно двинулась вперед. Отцу ничего не оставалось, как сесть в машину.
Романии было больно ступать на поврежденную ногу, но она, сцепив зубы, шла и шла. Ей было не привыкать и к физической боли, и душевной. В школе она часто слышала за спиной насмешки, обидные слова: «кривенькая уточка», а то и просто «утка», «хромоножка», «кривая» или «уродка». От таких слов ее обдавало жаром, но она никогда не огрызалась, зная, что это вызовет у обидчиков желание еще больше ее дразнить. Эту свою боль она прятала глубоко в душе, как и физическую.
Девочка дошла до того места, где встретила Боню. Сейчас здесь никого не было.
– Боня! Бонечка! Боня! Это я, Романия! Ты где?! – опираясь на костыль и сложив ладони рупором, кричала она в разные стороны.
Девочку охватило отчаяние, и она уже была готова расплакаться, как вдруг услышала позади веселый лай собаки. Она повернулась и увидела Боню, мчавшуюся по дороге к ней.
– Боня! – радостно закричала Романия. – Моя хорошая! Ты меня ждала?
Подбежав к девочке, собака заливисто залаяла, виляя хвостом и улыбаясь. Рома, присев на снежный холм, обнимала собаку, целовала ее в прохладный и мокрый нос, почесывала шею и за ушками.
– Как я по тебе соскучилась! – говорила девочка. – Ты меня спасла, и я тебе пообещала, что заберу тебя. Так же было? Бонечка, не обижайся, что так долго к тебе не приходила, – я была в больнице. Вот, я еду домой и тебя заберу! Скажи, ты ждала меня?
Лицо Романии стало мокрым, после того как ее несколько раз облизала собака, и, расчувствовавшись, девочка невольно расплакалась. Ее никто не целовал, никто ей так не радовался, как эта дворняжка. Наверное, впервые в жизни Рома почувствовала, каково это – быть любимой. Конечно, родители ее тоже любили, но сдержанно, по-своему, воспитывая девочек в строгости, а ей так иногда хотелось, чтобы мама ее обняла и поцеловала хотя бы в макушку!
Романия увидела, что Боня насторожилась и подняла вверх уши.
– Это свои, свои, Боня! Это – мой папа, – спокойным голосом произнесла девочка и погладила собаку. – Его трогать нельзя!
Собака по ее интонации поняла, что мужчина, идущий к ним, не опасен, и прижалась всем телом к девочке. Отец со стороны наблюдал за этой встречей. Он видел неподдельную, искреннюю радость обеих, и ему стало неловко за то, что при первом разговоре с дочерью он отказал ей в просьбе забрать собаку домой.