— Не будь слишком строг к себе. Устал?
— Да, Учитель. Он двенадцатый на сегодня. И семьдесят второй за последнюю неделю.
— Сядь, отдохни. Это последний. — Храмовник повернулся к спящему мужчине. — Догед, сын Марха, ты меня слышишь?
— Да.
— Сейчас я досчитаю до десяти, и ты проснешься. Раз, два…
Дыхание гальта чуть участилось, мышцы едва заметно напряглись. На счет «десять» он открыл глаза.
В них отражалось младенческое изумление.
— Я задремал? — Руки мужчины потянулись вверх, ощупывая металлическую конструкцию. — Что это за дрянь у меня на голове?
— Все хорошо, Догед, — мягко сказал сванд. — Не дергайся, я помогу тебе снять хугхельм. Помнишь, о чем мы говорили?
— А как же, господин Гуннульв. Вы говорили, что мне придется поработать на конунга, а потом забыть все, что делал. Так я согласен. Когда приступать?
— Друг мой. — Храмовник мягко опустил руку на плечо северянину. — Ты уже поработал на конунга, и отлично поработал. За стенами этой комнаты тебя ждет жалованье за три месяца, а дома ждет жена. Она очень соскучилась.
— Эка вышло. — Гальт поднялся с кресла, смущенно почесал затылок. — И что — все теперь, господин Гуннульв?
— Да. — Сванд улыбнулся. — Не жалеешь, Догед?
— А чего жалеть-то? Радости помнить, как вкалывал без отдыха? Нет, господин Гуннульв, так мне больше нравится. Хоп — и уже дома, и при деньгах. Съездить бы теперь в Йелленвик…
— Это лучше обсудить с твоим начальником — комендантом Маханти. Надеюсь, ты понимаешь, что об этом разговоре тоже лучше помалкивать?
— А как же, господин Гуннульв. — Мужчина шагнул к двери, смущенно обернулся. — Так я пойду?
— Иди.
Дверь закрылась. Храмовник издал странный смешок и лукаво взглянул на чжана:
— А ты, Лю? Ты бы согласился забыть три последних месяца своей жизни в обмен на деньги и расположение начальства?
— На таких, как я, очень трудно воздействовать, Учитель. Даже псионикам.
— Это зависит от опыта и знаний псионика.
На лице юноши мелькнул страх.
— Боишься, — с удовлетворением отметил храмовник. — Это хорошо. Значит, не дурак. А чего боишься-то?
— Если я не смогу доверять себе, то кому я смогу тогда доверять, Учитель?
— Ну как же. Конунг, Храм, Всеотец, наконец… — фальшиво улыбаясь, предложил душевед.
Чжан молчал, прикрыв глаза. Его утонченное и бесстрастное лицо напоминало фарфоровую маску.
— Ну вот: ушел в защиту. Что же ты так?
Молчание.
— А удар не держишь. Ничего, это наживное. Правильно боишься, мальчик. Очень правильно. Понимаешь теперь, почему Харальд Великий вырезал всех друидов, до которых смог дотянуться? И почему псионикам на службе конунга вбивают верность Мидгарду на соматическом уровне? Кто-то скажет «жестокость», я скажу — «разумная предосторожность». Всеотец создал косную материю и сделал человека властным над ней. Но неконтролируемая власть над чужой душой — это страшно.
— Разве то, что я сделал с этими рабочими, не является таким же насилием над душой?