Хаос: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Гёте в Борычеве

Берл Вайнштейн снова покрестился, и на этот раз с особым успехом. Как бы то ни было, выгадал почти восемьсот марок. На сей раз издержки были невелики. Из Амстердама, одного из пунктов его поездки, он совершил вылазку в Лондон. Ему потребовалось почти три недели, чтобы уладить поступление платежей на благотворительный счет во всех еврейских кварталах, и только после этого он объявился на встрече миссионерского общества в Уайтчепле. Там он надолго душевно осчастливил целый ряд работников в винограднике Господа. Своим обращением обеспечил первый триумф молодому священнику, горячему, с крепким чаем и жиденькими речами. Образец трогательного умиления и степенного самоуглубления, он позволил совершить над собой обряд крещения в мелкой купели. Смиренно, но с выражением внутренней решимости на лице, явно не мог найти слов для переполнявших его чувств и только тряс руки своим покровителям и крестным, пробуждая в них благостную веру, что отныне эта — посвященная Господу — жизнь будет отмечена и наполнена осознанием немеркнущего благодарения и неоплатного долга. Он сложил на классическом древнееврейском блестящий миссионерский трактат, щедро украшенный цитатами из Библии, снискав непререкаемый авторитет сочинителя для преподобного Хиклера, а делу Господнему надежду на успех. Короче, облагодетельствовал кучу достойных людей, создал вокруг атмосферу гуманности и доверия и при этом заработал восемьсот марок. Он мог быть вполне доволен собой и посему клятвенно пообещал в следующую субботу внести в синагоге весомое пожертвование для бедняков Палестины.

Берл Вайнштейн крестился всякий раз, как только вставал вопрос о приданом очередной дочке. На сей раз очередь подошла Шане, его младшенькой, четвертой. Партия подвернулась на редкость удачная: Йосл Шленкер, сын Мойши Шленкера, талмудиста, — благочестивый и благонравный молодой человек, слывший светочем учености, молва о котором вышла за пределы синагоги и распространилась по всему Борычеву. Несмотря на несколько сомнительную родословную, Йосл с легкостью мог найти состоятельного тестя, который взял бы его на содержание, освободив от забот о хлебе насущном ради научных трудов во славу дома Израилева и особенно дома дорогого тестя. Ходили слухи, что сам Клейнман — богатый Клейнман из киевских Клейнманов — засылал Розенфельда, свата, к Мойше Шленкеру, но Йосл отклонил все предложения. Не то чтобы он не хотел жениться — какой набожный еврейский юноша не хочет исполнить основной закон Торы? — так ему мало было просто исполнить закон! Странным образом, он придавал особое значение тому, чтобы ступить под хупу с одной конкретной девушкой, а именно с Шаной, четвертой дочкой Берла Вайнштейна. Странно, странно, но тут уж ничего не поделаешь. Мойша Шленкер в отчаянии ходил кругами: уговаривал и угрожал, молил и клялся — ничего не помогало. Йосл становился все старше и старше. Стыд-то какой: парню почти двадцать два, а все не женат! Наконец Мойша Шленкер сдался. Розенфельд отправился к Вайнштейну, договор со всеми условиями был подписан, и Берл Вайнштейн отправился в путешествие добывать приданое.

В жизни все взаимосвязано. Если бы в тот субботний день Йосл Шленкер не встретил случайно Шану на последней скамейке бульвара, Шану, углубленную в чтение… Если бы он не поборол робость ради праведной цели, а именно указать юной особе, что та, наверняка по беспечности, нарушает священный закон, держа в руках книгу на этой скамье, когда субботняя граница заканчивается в нескольких шагах перед ней, и, следовательно, до того места, где она сидит, запрещено переносить даже книгу…[1] — тогда Йосл, возможно, никогда не познакомился бы с Шаной ближе. И тогда Мойше Шленкеру не пришлось бы просить и заклинать, к тому же понапрасну, никогда не был бы подписан договор обручения, Берлу Вайнштейну не стало бы нужды предпринять поездку за средствами для приданого, преподобный Хиклер не достиг бы той славы миссионера и еврейского автора, что позже обеспечило ему приглашение в Америку… И это еще не принимая в расчет, к каким переменам и сдвигам в человеческом обществе вообще и в борычевской общине в частности все не привело бы в результате, если Шана своим запретным чтением на той скамейке за субботней границей не разрушила бы связи домов Шленкера и Клейнмана. И скольких предстоящих неприятностей удалось бы избежать председателю ландгерихта Ленсену в Берлине.

А так Йосл Шленкер из чувства святого долга защитить закон, находящийся под угрозой, ну, может, немножко и из смутной опаски, что какой-то другой, не столь доброжелательный законник застанет Шану за ее неблаговидным занятием и нанесет обиду — набрался духу на обращение к девушке. Шана с безмятежной, слегка насмешливой улыбкой подняла глаза на зардевшегося и смущенного Йосла, признала свою вину в нарушении закона, любезно поблагодарила за наставление. Чуть пораздумала и, когда Йосл уже неуклюже искал пути к отступлению, кротко спросила, как же ей теперь быть, раз уж случилась такая промашка. Она, мол, не знает предписаний, что положено делать в таком особом случае. Надо ли ей перенести книгу обратно за границу или просто оставить на скамейке? Или поступить как-то иначе?

Йосл попал из одного затруднительного положения в другое; все отточенные суждения по спорному вопросу пронеслись у него в голове. Обильная казуистика ешивы, школы изучения Талмуда, сковала его разум и парализовала быстроту реакции. Собственно провинность здесь заключалась как раз в переноске предмета — в данном случае небольшого томика — через субботнюю границу, то есть с очерченной раввином территории. Чертой здесь служило ограждение из высоко натянутой, едва заметной проволоки, и если переносить книгу обратно на свободное пространство, это будет повторением нарушения, а значит, новой виной. Нет, так не годилось. Положить книгу на скамью тоже нельзя, поскольку опустить ношу — неважно, какого размера — было бы настоящим нарушением предписаний. Ношение вещи при себе, пока она не помещена куда-то вовне, это, конечно, исконно запрещенное действие, не рассматриваемое, однако, как тяжелая провинность, то бишь грех — при условии, что нарушитель не отходит от своего места более чем на четыре шага. Какой же выход? Шана не перебивала, пока Йосл слишком обстоятельно разбирал этот конфликт, невозмутимо следя за его рассуждениями. Никогда еще ему не давались так тяжело умозаключения, даже и по самым трудным местам в Талмуде. Во-первых, он еще ни разу не беседовал с незнакомой девушкой, во-вторых, необходимость подыскивать понятные непосвященному слова для привычных в ешиве терминов, и потом, панический страх быть застигнутым кем-нибудь из товарищей по учебе при такой странной лекции — все это заставляло его изрядно попотеть. Когда он наконец справился с изложением общего предмета полемики, Шана невинно спросила, не значит ли это, что ей придется сидеть на скамейке до конца субботы. Судя по вопросу, она ухватила суть его речи — иного он допустить не мог. Йосл смущенно молчал, раздумывая над сложившимися обстоятельствами. Тут появилась шумная компания, книжка исчезла в кармане платья, девушка поднялась и, к ужасу Йосла, явно не терзаясь угрызениями совести, озорно изрекла субботнее приветствие и зашагала дальше в луга. Йосл в непонятном волнении смотрел ей вслед, пока светлая блуза не скрылась за кустами, затем, сбитый с толку, поплелся домой, обливаясь потом под тяжелым кафтаном и плотной кепкой.

По сути, Йослу следовало бы возмутиться, что Шана нарушила строгий закон о запрете работать в субботу, что она намеренно носила предмет за пределами тхума. Вместо этого он на всю неделю основательно погрузился в изучение поднятого вопроса, и так случилось, что в следующую субботу он мог подойти к Шане, которая снова сидела со своей книжкой на запретной скамейке, уже вооруженный знаниями. Однако чем ближе он подступал, тем яснее вырисовывалось подозрение, что перед ним преднамеренная провокация к назиданию. Все аргументы, которыми он запасся в течение недели, оказались неуместны — она ведь по его прежним наставлениям знала, что эта скамейка стоит за чертой допустимого, — так что перед Шаной он застыл в еще большем смятении, чем при первой встрече. Но когда девушка посмотрела на него с вопросительно-ироничной улыбкой, его понесло, и он со всем пылом принялся втолковывать, какой грех она совершает по легкомыслию и какую беду навлекает на себя и весь Израиль. Она слушала рассеянно и будто с легкой скукой, потом вставила первую реплику, задала вопрос, и так завязалась оживленная дискуссия, в которой Йосл, как он позже вынужден был признать, оказался не на высоте. Впервые в жизни ему пришлось обосновывать вещи, которые до того казались само собой разумеющимися, не требующими никаких доказательств.

Неожиданно Шана сунула ему под нос книгу и спросила, знает ли он ее. Йосл осторожно скосил глаза — ведь взять ношу в руки он не мог — и прочел: «Фауст», а ниже: «Универсальная библиотека издательства РЕКЛАМ». Он покачал головой, а она предложила дать почитать на неделю. Положение создавалось затруднительное: принять он не мог, по крайней мере, сегодня и вне границы субботы. Шана расхохоталась, схватила его за рукав, перетянула за натянутую проволоку, запихала томик ему в карман и упорхнула, щебетнув на прощанье: «Так через восемь дней!» Издалека еще крикнула, что в книге он найдет кое-что к их разговору.

Йосл приступил к «изучению» «Фауста» Гёте.

Что ему Гёте? Имя он слышал довольно часто, а однажды в подвернувшейся хрестоматии, помнится, прочитал один стих, который ему совершенно не понравился. Там была история человека, который как безумный скакал со своим ребенком через дождливый, окутанный туманом лес, и причину такому странному поведению было трудно обнаружить. Ребенок, как и отец, тоже был какой-то ненормальный, нашпигованный больными фантазиями и, наверное в бреду, нес всякую чушь. Больше он Гёте не интересовался.

Должно быть, это что-нибудь да значило, раз по настоянию Шаны ему снова пришлось обратиться к этому Гёте. Он аккуратно выровнял книжицу в кармане и поймал себя на том, что всю торопливую дорогу до дома проверял, там ли она. Книга была ему мила — почему, не понятно. Оказавшись в своей каморке, он ласково погладил ее, охваченный необыкновенной нежностью. Правда, господин фон Гёте имел к этому мало отношения. Все-таки Йосл был неподкупен и взялся за чтение как положено критически мыслящему и скептически настроенному талмудисту. Во всяком случае, он предвкушал удовольствие в пух и прах разнести незадачливого поэта, а заодно и пристыдить Шану, которой этот объект был ближе, чем трактат о законах субботы. Он жаждал доказать остроту своего ума, показать ей, что толковее всех этих писак, которых она переносит за границу закона. Он уже явственно видел, как бросает вопросы, на которые не в состоянии ответить ни Шана, ни Гёте. Вопросы, которые обоих загонят в тупик. Он им еще…

Наморщив лоб, он прочел гладкие строки «Посвящения», явно касающиеся каких-то личных вещей, ему не интересных. И чего он с пустяками носится, этот Гёте? Впрочем, написать или издать книгу — его личное его дело. Но если так уж не подходит публика, чего вообще к ней обращаться? Для чего вываливать все это на нее? Книга, видишь ли, слишком хороша для «света» — и в то же время ему посвящается. Наверное, для того чтобы хорошо продать книгу, заключил Йосл, — это как рисовка певца, который жеманится и заставляет себя уговаривать, а потом с наслаждением поет и никак не может остановиться. Йосл впялился в оглавление с невероятным множеством страниц.

«Театральное вступление». Так, еще одно вступление! И что это за «Комический актер», который не говорит ничего комичного? А «Поэт»? Тот еще больше презирает публику, чем это было в «Посвящении»! Ну, хотя бы «Директор» вполне практичный мужчина, который ясно выражает свои желания. Денег он хочет! Так и правильно, что последнее слово остается за ним. Вот, вот: «Довольно болтовни салонной. Не нам любезности плести»…

И снова какой-то «Пролог»! О Шана, Шана!

Йосл откинулся на спинку стула и заново прокрутил перед внутренним взором всю сцену на бульваре. Воочию узрев беспомощность своего поведения, он залился краской. Шана под конец дала ему понять, что и хлопот не стоило вступать с ним в пререкания. А если она с такой настырностью всучала ему книгу, значит, полагала, что прочтение этого «Фауста» раз и навсегда опровергнет его доводы? Книга? Он отчаянно помотал головой. Что она там сказала? «Через восемь дней!» Ах, так через восемь дней он покажет ей, что собой представляет! Но прежде надо прочитать книгу. Все остальное приложится.

И он принялся раскачиваться, как положено концентрировать внимание при серьезных изысканиях, равно как и при молитве, на всем иудейском востоке.

На «Прологе на небе» ему удалось сосредоточиться. Это не более как история Иова. Спор Бога и Дьявола за бренную человеческую душу. Бедный Иов, он же Фауст, подвергнут испытанию. Хотя есть и существенная разница: Иов первоначально жил в радости и довольстве, а Фауст «чем он сыт, никто не знает тоже». Таким образом, Иов был испытан страданиями, а Фауст, напротив, всеми земными прелестями.

Вот он, источник множества противоречий! Йосла бросило в жар. И дело уже было не в книжке, подсунутой Шаной, и не в том, чтобы показать себя. Дело было в самом Фаусте. Его предстояло понять.

Йосл «изучал» «Фауста».

В том смысле изучал, как изучают Талмуд. Проверять и перепроверять каждое предложение, каждое слово — не доверять найденному толкованию и снова подвергать сомнению себя самого. Страницу за страницей шерстить снова и снова, нащупывая неизвестные смыслы, а за ними еще раз подвергать ревизии найденные открытия — ничего нет более сомнительного, чем легкое решение. Легко понять — значит, плохо понять. Раз за разом возвращаться к пройденным местам. Заново устанавливать противоречия и разрешать их.

Йосл «изучал» «Фауста».

Продвигался он медленно, и могло сложиться так, что, ломая голову над всякими мелочами, он никогда не разглядел бы целого. Дела у него обстояли не лучше, чем у немецкого гимназиста, которому классики на уроках литературы устами занудного педагога просто набили оскомину. Но от подобной участи Йосла и Гёте спасла Шана. Вскоре молодые люди вместе читали и обсуждали «Фауста» уже не только по субботам, но и почти ежедневно при встречах на бульваре. По будням было даже больше шансов обойтись без помех со стороны знакомых — ну, кому из борычевских евреев придет в голову тащиться на прогулку так далеко: почти четверть часа за город! А по субботам там то и дело шастала молодежь. И вот двое юных исследователей Гёте часто засиживались на бульваре, погруженные в свои дебаты, до самых сумерек, так что случалось тесно соприкасаться головами, чтобы разобрать мелкий шрифт. И если локон Шаны нечаянно укладывался на щеку Йосла, это вовсе не способствовало тому, чтобы его мысли становились яснее, а их выражение понятнее. Ему приходилось брать себя в руки, если он хотел убедительно истолковать Шане, например, «Кухню ведьмы». Эта сцена его особенно захватывала. Игра с числами, так похожая на магические комбинации, была ему хорошо знакома по Талмуду и другим старинным книгам, так что он легко нашел не одно, а целых два толкования таинственным заклинаниям ведьмы, и оба остроумные и веские. Первое объясняло десять чисел ведьминой таблицы умножения как ссылку на десять заповедей, второе базировалось на каббалистическом предании о десяти вещах, созданных перед сотворением остального мира. Шану, однако, не заинтересовало ни то, ни другое, ни даже сам волшебный наговор. Она торопила дальше — к сценам «Комната Гретхен», «Сад», «Собор»; и любила она рассуждать о смысле целого, а не об отдельных словах. В конечном итоге она добилась того, что Йосл нашел в себе силы, перед тем как глубокомысленно анализировать каждую строку, опрометью прочесть все произведение до «вечной женственности».

Далось это Йослу нелегко. После «Кухни ведьмы» была еще сцена в саду: «Как обстоит с твоею верой в Бога?», на которой его бросило в жар, очевидно, живым напоминанием о его нравоучениях по поводу границы субботы. Разве не та же тема? Быстрому прочтению мешал и «Дух зла», и много еще чего, в особенности же «Вальпургиева ночь» с золотой свадьбой Оберона и Титании. Кто такой Оберон? Кто Титания? Что за Мидинг? Удовольствие от чтения вернулось только во второй части до того места, где Елена появляется с троянками. Особенно ему нравилась вся классическая свита во второй «Вальпургиевой ночи» — здесь он был подкован, а недостающее восполнили патер Марианус и патер Серафикус — una Poenitentium[2] и полным католическим Олимпом. Книгу он закрыл в смятении и вынужден был, с совершенно несвойственным ему смирением, признать, что произведения он не понял. Он не понял «Фауста», хотя и читал его, не комментируя!

Неимоверно приниженный, он пробирался на следующую встречу; слабым утешением было лишь то, что Шана разбиралась во всем этом не больше его. Они сошлись на том, что им попросту не хватает знания многих вещей, наличие которых поэт предполагал само собой разумеющимся. Этот господин Гёте явно видел своими читателями не невежд вроде них, принадлежащих к той толпе «непосвященных» из «Посвящения». Пока что перспектив на заполнение пробелов в знаниях не предвиделось; несмотря на это, оба заново храбро нырнули в штудирование произведения. И кое-кто сильно бы удивился, поприсутствуй он невидимо на этих «уроках Фауста».

Вот пастор Боде и удивился. Немало. А доктор Штрёссер — нисколько, хотя основательно рассердился.

Пастор Боде и старший преподаватель Штрёссер поднимались по скользкой тропе с речного берега на бульвар. Пастор бросил сокрушенный взгляд на свои брюки, недавно любовно отчищенные фрау Марией от последней пылинки, а сейчас выглядевшие плачевно. Старший преподаватель коротко хохотнул, уверенный в превосходстве своего положения, как каждый, на ком высокие резиновые сапоги, и принялся набивать трубку.

— Ах, господин пастор, здесь все иначе, чем в Пазевальке! Наверное, вам стоит все-таки отвыкнуть от ботиночек. — Он поднес зажженную спичку к головке трубки и, попыхивая, добавил: — И кое от чего еще!

Пастор Боде остановился и снял шляпу.

— «Кое о чем» можно будет поговорить, — несколько раздраженно откликнулся он. — Понимаю, что здесь мне предстоит окунуться в совершенно незнакомый мир и многое познать заново. А вот высокие сапоги придется купить в первую очередь. Выбраться из этой грязи — это надо еще постараться. Можем мы где-нибудь присесть?

— Да вон лавочка, — сказал шагавший впереди Штрёссер и удобно расположился на стоявшей в стороне от поросли скамье. — Да… Вот так сразу и показал вам русскую специфику. Здесь, наверху, прекрасный променад, который вдруг резко обрывается вниз, в тину, в грязь и болото. То же было и тридцать лет назад, когда я осел в этом углу. Россия — страна прекрасных возможностей, у которых нет продолжения. Во всех смыслах! Перефразируя русскую пословицу: лиха радость начало! Что же вы не присядете, пастор?

[1] В шабат запрещено выходить за пределы тхума, т. е. удаляться более чем на 2000 амот (приблизительно 1000 м) от места своего проживания. Тхум шабат (ивр.; досл. «субботняя территория») — территория вокруг населенного пункта, по которой разрешается ходить в субботу, не нарушая заповеди о субботнем покое. — Примеч. ред.

[2] Вместе с раскаянием (лат.). — Здесь и далее примеч. перев., если не указано иное.