Гимн Красоте (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как и отец, Венсан был худощав и отличался упрямым нравом. Несмотря на природную стеснительность, он всегда четко следовал поставленной цели и не терпел неудач. От матери он унаследовал темные с рыжиной непокорные кудри, высокие острые скулы и льдисто-голубые глаза. Ему часто говорили, что он был похож на одного из ангелов Боттичелли, хотя сам молодой аристократ находил свою внешность неказистой.

Получив прекрасное образование, как и подобает отпрыску знатной фамилии, он много времени посвящал живописи и музицированию. Помимо родного французского языка, он владел в совершенстве английским и итальянским языками, а также хорошо знал латынь и древнегреческий язык. Много времени он проводил в богатой уникальными произведениями семейной библиотеке, взахлеб читая труды Аристотеля, Данте, Платона, Гомера, Петрарку, Геродота, Овидия и других великих мыслителей прошлого. Там, в этом обшитом деревянными панелями просторном помещении, уставленном бесчисленными фолиантами, Венсан ощущал себя в безопасности. По настоянию отца, Венсан пошел учиться на юридический факультет Сорбонны, где, правда, смог выдержать лишь год.

Когда ему было шестнадцать лет, он, еще совсем юнец, отправился в путешествие по Италии вместе с матерью и ее братом — Ламбером де Фиенном, на долгие три месяца, где посетил самые ее замечательные места. Особенно его захватила Флоренция. Недаром основавшие здесь первое поселение римские ветераны в 59 году до н.э. прозвали ее цветущей.

Город был похож на драгоценную шкатулку из слоновой кости с филигранным узором выполненным из самых благороднейших металлов, украшенную драгоценными камнями. Здесь, именно в этом чудесном городе, творили великие умы своего времени. Именно здесь, Венсан впервые понял, что хочет писать и посвятить этому всю свою жизнь. Эта мысль была новой и опасной, и, естественно, он не осмеливался высказывать ее вслух, однако тайно он воображал себя великим живописцем, о котором говорит весь Париж. Зачарованно разглядывая фрески Джотто в базилике Санта-Кроче, любуясь непревзойденным творением Брунеллески — собором Санта-Мария-делль-Фиоре, купол которого является образцом блестящего пластического и инженерного решения, он мечтал о том, как когда-нибудь наберется смелости и поделится своим намерением со всей семьей. Он также дал себе слово, что однажды, когда его утомит шумный Париж со всеми его приемами и модными салонами, он купит себе небольшой увитый виноградной лозой домик в Тоскане и раствориться в золотых лучах солнца.

Первое из своих желаний он исполнил лишь пять лет спустя. В свой двадцать первый день рождения, собрав всю семью за торжественным ужином, он объявил о том, что решил, что хочет делать со своей жизнью — он будет художником. Вначале повисло тягостное молчание. Затем, его отец, который столь ценил творчество других художников и всегда учил сына искать глубину в их картинах, встал и объявил, что это этому не бывать. Анри де ла Круа был очень зол. Он поставил сына перед выбором — либо он, сохранив положение в обществе и средства к существованию, забывает о живописи навсегда, либо, если ему столь угодно тратить свою жизнь на столь недостойное аристократа занятие, он должен сейчас же покинуть отчий дом.

Не в силах принять условия отца и отказаться от живописи, Венсан навсегда поступил так, как велел ему долг чести. Собрав самые необходимые вещи, он в тот же вечер переступил порог дома в районе Сен-Жермен, чтобы больше никогда туда не возвращаться. Он решил взять псевдоним Дюплесси, отчасти чтобы позлить отца, отчасти для того, чтобы доказать самому себе, что он больше, чем его аристократическое происхождение. Первое время приходилось туго. Не привыкший к лишениям, он тяжело переживал изменившиеся условия жизни. Его отец, сменив гнев на милость, положил ему небольшое содержание в девятьсот франков в год, которого, однако едва хватало на оплату небольшой комнаты на мансарде, где художник расположил свою студию, пищи, холстов и красок.

Тем не менее через несколько месяцев его заметили. Это случилось, когда он, расположившись в небольшом кафе, рядом со строящимся зданием Новой Оперы — несомненного творения архитектора Шарля Гарнье, делал наброски посетителей, когда к его столику подошел темноволосый господин. Представившись Полем Дюраном-Рюэлем — торговцем живописи и коллекционером, он внимательно изучил эскизы Венсана и поинтересовался нет ли у него законченных полотен. Получив утвердительный ответ, он дал художнику свою карточку и попросил его принести их в его салон. Так и случилось. Картины пришлись по вкусу торговцу и вскоре их удалось продать по приличной стоимости. Окрыленный успехом, Дюплесси начал писать усердней, пробуя новые техники и сюжеты.

Вскоре о нем заговорили как о перспективном молодом художнике. К нему начали поступать первые заказы и приглашения на выставки. Он вернулся в светское общество, где, несмотря на усмешки и неприятные шепотки со стороны некоторых особенно закостенелых представителей высшего сословия, смог восстановить свое честное имя.

Однажды на одной из выставок он повстречался с отцом. В тот день одна из его картин «Монмартр на рассвете» выставлялась в салоне, и он заметил, что отец пристально ее изучает. Позже, оказалось, что картина так пришлась по вкусу герцогу, что тот подумывал ее купить, не зная, что автором является его собственный сын. Это внушило Венсану уверенность и заставило работать еще упорней.

И вот сейчас Дюплесси уверенно шел в сторону Оперы Гарнье, где он получил заказ написать серию картин балерин и танцовщиков.

Юноша по имени Виктор Люмьер, которого нельзя было назвать выдающимся премьером театра, да едва ли его вообще кто-то замечал, любил Дворец Гарнье, который стал ему домом после того, как в совсем юном возрасте он остался в Париже в качестве одного из воспитанников старой оперы и впоследствии, много лет спустя, когда Новая Опера была открыта, стал частью новоиспеченной труппы. Он стал парижанином не по собственной воле. Едва ли за двадцать, он бы полон надежд и веры в будущее, в счастливую дерзость собственной жизни над настоящим, танцевал со всей душой и чего-то ждал. Он хотел бы гнаться за безрассудными мечтами, чтобы стать счастливым. И нет, конечно, он был счастлив, будучи частью искусства, выросший на театральных подмостках.

Детство Виктора Ива Люмьера не было благополучным и счастливым. Он родился в Руане на пять лет раньше, чем Венсан де ла Круа огласил своим первым криком загородное поместье близ Парижа. Люмьер был сыном мастеровитой белошвейки и талантливого скрипача.

Ив Люмьер был старше своей молодой жены на пятнадцать лет, а потому скончался раньше, оставив ту с пятилетним мальчиком на руках. Его не пощадила болезнь. Виктор, будучи ребенком, также часто и много болел, отчего врачи говорили, что у мальчика очень слабое здоровье, и что ему нужно питаться как можно лучше и спать в тепле. К сожалению, мать не могла заработать достаточно, чтобы прокормить и себя, и сына, а потому Элизабет пришлось перебраться в Париж, чтобы найти хоть какую-нибудь работу. К большому счастью, к тому времени в старой опере осталось мало рабочих рук, люди отказывались работать за гроши, поскольку театр как искусство был в упадке.

Элизабет со слезами удалось уговорить взять себя на работу. Им предоставили койку в тесной комнатушке с одним небольшим керосиновым светильником, кроватью и тумбочкой, но и этого было более чем достаточно. Зато теперь у них была крыша над головой, пропитание и возможность спать в тепле. Элизабет на тот момент было всего двадцать три года. Она бесконечно любила Виктора и надеялась, что все действительно началось налаживаться. Она очень тяжело пережила смерть мужа, а потому даже по истечении двух лет до сих пор носила по нему траур. Впрочем, теперь ее отвлекала и занимала работа.

Сколько же костюмов были ею украшены! Элизабет работала много и с удовольствием. Бусины и стразы, блестящие, как драгоценные камни, переливающиеся жемчужины и дорогие нити из лучших материалов, самые прекрасные и качественные ткани становились в ее руках чем-то особенным. Работа была в радость, а потому в первое время они жили достаточно хорошо и спокойно. Виктор же, по обыкновению, часто болел, но регулярное питание, хороший сон и материнская любовь позволяли ему пребывать в блаженном неведении о всех тяготах земного существования.

Поскольку Виктору особенно нечем было заниматься, мальчик был пристроен к балетному детскому классу, в котором занимались дети непутевых балерин, или дети просто работников оперного театра, которые хотели пристроить своих детей. Многие жили в оперном театре, а потому не могли оставлять своих детей где-то еще, а снующие туда и сюда шумные отпрыски только мешались за кулисами. Не дай бог, если какой-нибудь ребенок мог сорваться со стропил подвесного этажа, пропасть в подвалах или же вовсе погибнуть при неудачном падении в какой-нибудь открытый люк.

И с возрастом Люмьеру стало интересно и танцевать, и пробовать себя на прочность в столь непростом искусстве, которое достигало самых вершин изящества. И вот спустя двадцать один год он был в составе труппы Гранд-Опера, и пусть он не был этуалем — звездой театра, но занимался любимым делом, которое приносило, пускай и не слишком много, но все-таки энное количество франков в месяц, которых хватало на то, чтобы неплохо питаться и быть одетым. Конечно, в двадцать восемь лет начинало казаться, что вскоре должен был наступить конец танцевальной карьеры, потому что все травмы уже достаточно сильно беспокоили, а постоянный прием опиатов и вовсе портил последнее, и так слабое с самого детства, здоровье. Но Виктор все еще танцевал на сцене, потому что не мог не танцевать. Не стоять там, не двигаться под музыку, живя ей и сочувствуя. Театр был для него смыслом жизни.

Элизабет Люмьер вернулась в Руан, когда сыну исполнилось десять лет, а ее старая и больная мать стала совсем плоха — женщине было уже за пятьдесят, и она перенесла тяжелый катар легких, а потому ей не стоило оставаться в одиночестве. Виктор был пристроен старой опере на Ле Пелетье, а потому мог жить и работать в театре, а потому она оставила его, попросив писать ей по мере возможностей и приезжать в родной город. Впрочем, из-за постоянной работы он бывал там в юношестве разве что пару раз в несколько лет, а потом ко времени, когда работы становилось все больше, а здоровья и сил все меньше, его хватало разве что на несколько писем и несколько визитов в год.

Виктор любил и уважал свою мать, был ей благодарен, а потому, конечно, посылал немалую сумму от заработанных денег, чтобы помогать своей семье, как и полагалось достойному отпрыску. Люмьер практически не помнил отца, но мать говорила, что он был очень сильно на него похож: те же густые каштановые кудри и полупрозрачные зелено-голубые глаза, высокие же скулы и вовсе были именно чертой, доставшейся от Ива.

Каждый его день начинался со скудного завтрака и с продолжительных занятий в балетном классе. Они готовились к постановке оперы «Дон Карлос» Джузеппе Верди, и к «Коппелии». Премьера оперы на новой сцене была запланирована намедни, что едва ли у танцоров хватало времени на что-либо еще, кроме как на постоянное оттачивание поддержек, фуэте и вариаций.

По вечерам доставало времени лишь на то, чтобы прочитать несколько страниц какого-нибудь романа или помузицировать на скрипке — талант отца все-таки нашел свое рождение в Викторе. Скрипка досталась Люмьеру после смерти родителя, и он с большим удовольствием обучился игре на инструменте, попросив об этом одного из музыкантов, живущих в Гранд-Опера, чтобы тот помог ему освоить столь прихотливый инструмент.

Виктор любил танцевать, но каким же величайшим открытием в юности стало для него то, что музицирование приносит такое невероятное удовольствие, что он бы с радостью посвятил свою жизнь игре на скрипке, но нельзя было отрицать того, что Люмьер был замечательным танцором, вдохновленным и неистовым, пусть и не выбившимся в этуали Национальной академии музыки.

До начала спектакля было еще несколько часов, когда Венсан, обогнув роскошный парадный фасад, прошел сквозь боковой подъезд, которым обычно пользовались работники оперы. Сегодня он получил разрешение присутствовать в уборных танцовщиц и наблюдать за их разогревом. Перед ним стояла сложная задача сделать как можно больше набросков с как можно большим количеством деталей. Также дирекция театра предоставила ему ложу, откуда открывался прекрасный вид на сцену и сам роскошный зал. В конце вечера он должен был встретиться с заказчиком, чтобы тот мог выбрать из эскизов то, что он хотел бы видеть на законченных полотнах.

Художник заметно нервничал. Несмотря на то, что он привык работать быстро, подобный темп был ему в новинку. К тому же он слышал, что его заказчик отличается достаточно крутым нравом и, если ему что-то не понравится, он мог отказаться от всего проекта не заплатив, а деньги были очень нужны.

На пару мгновений Венсан остановился в Золотом Фойе, любуясь его торжественной величественностью и красотой форм. Пока шло строительство оперы, он внимательно следил за газетами и отзывами критиков. Когда же ему посчастливилось впервые оказаться здесь, он долго рассматривал каждую деталь, каждый изгиб, а затем в тот же вечер написал монументальное полотно этого удивительного места по памяти.

Но время шло и необходимо было приниматься за работу. Вздохнув, Дюплесси быстро зашагал по направлению к рабочим помещениям. По дороге он столкнулся с красивым молодым человеком, облаченным в трико. По себя художник отметил, его красивые черты лица и рельефный рисунок мышц и подумал, что несомненно хочет нарисовать его однажды. Смутившись этой внезапной мысли, он отвел взгляд, пробормотав неловкие слова извинения, но, к тому моменту когда Венсан осмелился обернуться, танцовщик, а это несомненно был он, уже исчез.

Оперный театр изнутри представлял собой рабочий улей, где каждый был занят своим делом: костюмеры выглаживали и вывешивали костюмы на плечики, уборщицы смахивали невидимую пыль с бархатных алых сидений, осветители проверяли фонари; танцовщики готовились к выступлению в отдельных классах, хотя кто-нибудь иной раз и пробегал мимо, гонимый срочной примеркой; оперные певцы распевались, музыканты оркестра настраивали инструмент.

Виктор вместе со своей «названной сестрой» Шарлоттой — они подружились еще в детстве, хотя она была младше на девять лет, будучи воспитанниками при старой опере, поскольку мать Шарлотты — мадам Лефевр, — была балетмейстером кордебалета, слушали наставления, оттачивали последние движения под строгим взглядом мадам, поскольку выступали чаще всего в паре, но не в этот раз.

Время перед премьерой летело стремительно, его невозможно было ухватить. Все вокруг суетилось, бежало, куда-то бесконечно неслось. В зале были проданы все билеты, полный аншлаг, и это давало надежду, что оперный театр не закроется после одного сезона. Несмотря на то, что в стране экономическая и политическая ситуация выходили из кризиса и начался ощутимый подъем, зрелищное искусство, так или иначе, приходило в упадок. Старое уже наскучило, а к новому и радикально другому публика готова не была.

Виктор по прошествии полутора часов, когда уже впустили зрителей в зал, был на высоком душевном подъеме и жаждал наконец выйти на сцену, пускай его пребывание должно было быть совсем недолгим. Он очень любил танцевать — для себя, на сцене, хоть на набережной Сены. Для него это было особенным способом самовыражения. Как, впрочем, и музыка. Ему хотелось совершенствоваться, изучать что-то другое, хотя бы даже придумывать что-то свое, но, к большому сожалению, его научили разве что красиво ходить по сцене, прыгать и поддерживать. Хотелось большего, хотя умом он прекрасно понимал, что возможностей было мало. Балет умирал, истощался за неимением чего-то нового и вдохновляющего. Кажется, если бы Виктор мог, он бы поставил что-то необычное, непривычное и новаторское. Так или иначе, он этого хотел.