Парадигма: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я рассеянно улыбаюсь, чувствуя, как на сердце разливается тепло, пусть вперемешку с тоской, и выжимаю сцепление, собираясь трогаться на разрешающий сигнал светофора.

Мои будни с Данькой становились все более серыми и тоскливыми. У него цикл дом-работа-дом-иногда-гулянки-только-со-своими-друзьями (читай без баб), у меня учеба-дом, иногда Катька с Ланой и подруги. Однажды я очень сильно заболела. Просто очень. Как известно, худшее при сильной простуде — первая ночь. Данька тогда всю неделю работал на износ и, обнаружив дома совершенно разбитую меня, поцеловал в лоб и спросил, не сильно ли я расстроюсь если он уйдет на пару часов с коллегами в бар пива попить. Я кивнула, просто потому что разговаривать с ним мне не хотелось. Через несколько часов у меня поднялась температура почти до сорока и я абсолютно обессилила. Лежа пластом на кровати, я даже не могла протянуть руку, чтобы взять с тумбочки разрывающийся от звонков телефон. Лежала и надеялась, что это Данька. Что он обеспокоится, что я не отвечаю и приедет. Ага, как же.

Сестра, обеспокоенная тем, что я не перезвонила после четырех ее звонков, примчалась в нашу съемную квартиру. Потом вызванная скорая, пара уколов, которые позволили прийти в себя и ехать в больницу с подозрением на пневмонию. Которая, слава богу, не подтвердилась. Катька сидела со мной в приемном покое, беспокойно и крепко обнимала меня, вытирала лоб и торопила врачей, иногда срываясь на брань, местами нецензурную. Я пыталась ее урезонить, заставить хотя бы просто отсесть, опасаясь, что заражу, а она только крепче обнимала и на весь приемный покой орала, чтобы мной немедленно занимались.

Я чувствую, как по щекам скатываются слезы и съезжаю в карман остановки, чтобы припарковаться и подавить второй раз за день маячавшую на горизонте истерику. Опускаю голову на руль, стискиваю зубы и сжимаю виски пальцами, сдерживая рвущее за грудиной чувство тоски, пытавшийся прорваться воем. Катька всегда была для нас опорой. Она никогда не унывала, никогда не отчаивалась. Она жила сегодняшним днем, черпала из каждой прожитой минуты все самое лучшее, будто бы знала… Всхлип прорывается сквозь стиснутые зубы. Год это слишком мало, чтобы смягчить постыдный факт того, как много важного я ей не успела сказать…

Закрываю глаза и откидываюсь на сидение, нашаривая рукой бутылку воды на пассажирском. Почти ополовинила и немного пришла в себя.

Тогда, благодаря Катьке мне достаточно быстро сделали рентген, обрадовали, что у меня не пневмония и готовы были с богом отпустить домой, но Катька настояла на моей госпитализации. Я в том состоянии не могла твердо стоять на своем и осталась в больнице. Катьке позвонила перепуганная отсутствием мамы Лана и она умчалась домой, наказав мне в случае чего сразу сообщать ей.

А я тогда взяла с собой только документы и ничего больше, надеясь, что обследовав, меня сразу отпустят. Совесть не позволяла больше дергать сестру, и я набрала Даньке. На второй раз трубку взял его друг, чтобы сообщить, что они гуляли у него на квартире и Данька, перебрав, уснул. И мне тогда вдруг все стало ясно — я бы никогда в жизни из дома не ушла на посиделки с друзьями, если бы он заболел. Я бы не напилась до беспамятства, чтобы уснуть где-то там, если бы знала, что он дома один и ему плохо.

Завожу мотор и вливаюсь в дорожный поток, с неудовлетворением отметив, что я опаздываю, до девяти оставалось десять минут, а мне еще ехать и ехать.

В общем и целом, что по итогу нас отворачивает от людей? Одно простое понимание — я бы не поступил так, как он. Дальше у каждого свои субъективные причины почему не поступил, но итог один: не сойдешься ты никогда с человеком, поступки которого тебе чужды до неприязни.

А Данька так и не понял, почему именно я собрала свои вещи и съехала сразу после того, как меня выписали из больницы. Он не понял, а я не сочла нужным объяснить. Меня, после той ночи, совсем не задело, что пока я лежала в стационаре, он пришел всего два раза. На пять минут. Тем самым окончательно убедив меня, что мы слишком разные, и коверкать свою судьбу оставшись с Данькой значит сделать большую глупость.

Вздыхаю и невольно улыбаюсь, чувствуя какую-то горечь, хотя знаю, что то мое решение было правильным.

Стоянка у популярного клуба забита до отказа. Пришлось проехать дальше, чтобы оставить свою машину во дворах новостроек, тесно занимающих огороженные пустыри. Стуча каблуками по отдыхающему от дневного зноя асфальту, разминувшись с парой редких прохожих, осознаю, что проще сократить расстояние через пустырь, чем делать крюк, шагая по тротуару вдоль дороги, и сразусхожу с бордюра на пыльную, изъезженную множественной строительной техникой дорогу.

Я иду к клубу с торца здания, рядом с ним парковка. Когда до площадки, забитой машинами оставалось буквально метров двадцать, меня окликнули:

— Эй, красотка!

Не поворачиваясь, ускоряю шаг, ощущая неприятное, стягивающее чувство тревоги в груди. В такие моменты понимаешь, что лучше дать тридцать три круга по отдаленному маршруту, но вдоль оживленной трассы, чем вот так неосмотрительно срезать путь через глухой пустырь, даже несмотря на близость здания. Сзади которого никого не было.

— Девушка, ну подожди, куда ты так торопишься! — неприятный баритон с глумлением и вызовом. Его поддержал унисон мужского смеха.

Ускорилась. Они тоже. Дергают меня за локоть назад ровно в тот момент, когда инстинкт самосохранения несмотря на кажущуюся близость пустой парковки позади клуба все же заставил меня перейти с торопливого шага на бег.

Их трое. Они сразу же окружают. Высокие, какие-то одинаковые в полумраке. Скудный свет фонаря на парковке почти не доходит сюда и не освещает их лица.

— У меня нет денег, только карта. — Произношу спокойно и ровно, но почти не слышу свой голос сквозь участившееся сердцебиение, отдающиеся в ушах.

— А при чем тут деньги, красавица? — ему около тридцати, и голос, окликающий меня со спины принадлежал именно ему. Он сплевывает под ноги и широко мне улыбается, лукаво блеснув глазами, — мы, может, поговорить хотим, пообщаться.

— Пообщаться, да. — Издевательски поддакивает тот, что справа, взъерошив темные волосы и похабно окидывая мою окаменелую фигуру взглядом. — Все бабы трепаться любят. Ты нет, что ли?

Третий пока молчит, глубже засунув руки в карманы джинс, смотрит на меня пристальным, изучающим взглядом. Первобытный инстинкт, наследие далеких предков негромко шепчет мне в ухо, что это вожак. Главарь. И стая ждет команды.

— Послушайте, — чувствуя как адреналин жгет вены, очень ровно начинаю я, понимая, что истерика только подстегнет их охотничий инстикт. Понимая это, и все еще наивно надеясь, что не случится… худшего, — у меня телефон новый. В том месяце только купила…

Воздух сгущается, становится каким-то вязким и тягучим. Внутри все замирает и лишь сердце все еще пытается пробить грудную клетку. Я сжимаю пальцы на клатче, сжимаю до отчетливой боли, но она ни капельки не трезвит сознание неуклонно сдающее позиции ужасу. Бросаю взгляд на парковку, все такую же пустынную, чувствую, как пересохло горло. Абсурд какой-то. Там же люди, невдалеке совсем. Я же буду кричать, эти трое не могут этого не понимать. Но тишина между нами, едва не звенящая от моего напряжения и их саркастичного ожидания ясно говорила, что им глубоко плевать, что там, у клуба есть люди. Их трое, они сильны и опасны и мы все, и я и они это прекрасно понимаем.

Невольно отступаю на полшага назад, они тут же сокращают расстояние, вынудив меня лихорадочно осмотреться в поисках хоть какого-то оружия. В клатче только кошелек с картами, телефон и ключи. Ключи! Хоть как-то может сойти за оружие. Хотя, оглядывая еще раз всех троих широкоплечих парней, которые были по минимальным прикидкам выше меня на голову, я понимаю, что конечности мне переломают раньше, чем я запущу руку в клатч за ключами.

— Как скучно. — Тихо резюмирует вожак, и под дружный гогот остальных продолжает, — телефон у нее есть. У нас тоже есть. Что еще предложишь, м? — от сального блеска в его глазах кровь в жилах застывает. Внезапно его взгляд опускается на мое запястье, — о, может это?

Я инстинктивно прослеживаю за его взглядом. Браслет. Обычный плетеный браслет из бисера. Его подарила мне Лана спустя четыре месяца интенсивной терапии. На занятиях с психологом, занимавшимся с ней арт-терапией и разработкой мелкой моторики, помогающей активировать речь, Лана сплела этот браслет. Простенький, из нескольких крученых лесок, на которые были нанизаны разноцветные бусины вперемешку с бисером. Простая вещь, но самая дорогая в мире, потому что когда она протянула его мне, то впервые произнесла слово. «Возьми». Впервые за четыре месяца. Тогда психиатр уже советовал начать готовиться к худшему. Я помню, как едва сдержалась от того, чтобы не разреветься в голос. Но все же сдержалась, потому что нельзя показывать негативные реакции ребенку, а слезы, даже от радости, ребенок, испытавший такой постстресс мог отнести к разряду негативных… Лана тогда застегнула у меня на запястье браслет обняла и расплакалась. Впервые с момента гибели мамы…

— Я не могу… — пересохшими губами произношу я, не в силах отвести взгляда от браслета, и, зажав его ладонью второй руки, поднимаю взгляд глядя на ублюдка серьезно и из последних сил спокойно, — я не могу… это бисер, он ничего не стоит… — с моих губ едва не срывается «для вас», — Пожалуйста, я прошу вас. Вот, — протянула им клатч, — там карты, пароль на всех 4569, телефон…

Но клатч никто из них не берет. Тот, что сказал про браслет, нехорошо усмехается и одним движением выбивает у меня из руки клатч, отлетающий куда-то далеко в сторону, и тут же перехватывает мою руку одновременно сдергивая браслет.

— Отдай! — вырывается с задушенной яростью страхом. Я, не вполне осознавая, что делаю, метнулась к нему, не отпуская взглядом руку с зажатым браслетом. — Отдай, тварина!