– Ту девушку вы тоже знали?
– Да, знала. Джилл Морон. Неприятная девица с поросячьими глазками. Лгунья, мелкая воровка, а также конюх.
Барбаро выгнул густую бровь.
– Очень странное совпадение.
Я выдавила полуулыбку, хотя мои мысли сделали неожиданный поворот.
– Может, вы захотите пересмотреть свое отношение к знакомству со мной.
– Не думаю, мисс Эстес, – промолвил он, мягко держа мою левую руку и поднося ее ближе, чтобы лучше рассмотреть голый безымянный палец.
Музыканты продолжили играть, передышка закончилась. Барбаро глянул на них и нахмурился.
– Идемте со мной, – позвал он, слезая с барного стула и не выпуская мою руку.
– Это было бы не очень мудро с моей стороны, – заметила я. – Учитывая, что убийца гуляет на свободе.
– Я не увожу вас туда, где нет свидетелей.
Он повел меня в холл и вниз по лестнице в ресторан, где в 22:30 все еще были занятые столики. Все узнавали Барбаро. У меня не было сомнений, что одна из карикатур с известными поло-игроками изображала его.
Мы вышли на террасу, Барбаро что-то шепнул официанту и тот поспешил прочь.
– Здесь лучше, да? – спросил он, придерживая для меня стул. – Весь этот шум очень некстати.
– Да. Сюрреалистично наблюдать, как другие веселятся. Моя трагедия не затронула их жизни.
– Нет, – ответил Барбаро. – Они ничего не могут поделать со своим неведением. Счастливое место не предназначено для скорбящих.
Вернулся официант и поставил на столик бутылку испанского вина и два бокала.
– Не аргентинское? – спросила я.
– Нет, как и я. Я испанец до мозга костей.
– Занятный случай для спорта, в котором доминируют латиноамериканцы.
– Аргентинцы не находят его таким интересным, как другие. Помпезные ублюдки. – Барбаро улыбнулся.
– Уверена, они скажут то же самое обо всех испанцах.
– Вне всяких сомнений, – широко ухмыльнулся он.
Я пригубила вино. Очень хорошее. Теплое, выразительное, приятное, с долгим мягким послевкусием.
– Вы из какой части Испании? Южной? Андалусии?
– Из северной. Педраса. Кастилия.
– Прекрасная страна. Ее нельзя назвать колыбелью игры в поло.
– Бывали в Испании?
– Меня отсылали туда на один семестр, когда мне было шестнадцать, и я в очередной раз опозорила свою семью. Моим родителям почему-то не приходило в голову, что я могу точно также вести себя и за границей.
– Что вы и сделали?