«Пёсий двор», собачий холод. Том III (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В день прилюдной казни заговорщиков и прочих неугодных солдаты хотели бежать подальше от пальбы в площадных зевак. Какие бы небылицы ни ходили об их жестокости, вслепую расстреливать напирающую толпу — иное дело, нежели разбой и мародёрство на улицах. Это «иное дело» — уже настоящая война, притом с собственным городом, не нужная вообще никому.

Напирать площадные зеваки стали, когда объявили о расстреле наместника. Вряд ли они задумали его спасти — толпа не может думать, толпа только пучит глаза да делает пару лишних шагов: как, неужели самого наместника, не нашего какого, а целого европейского политика — и в цепях на убой? Пару лишних шагов до давки, до паники, до необходимости отбросить людскую стену назад. Пару лишних шагов до войны.

Приказ сейчас же стрелять в наместника спас площадь: отрезвил толпу, освободил от страшной необходимости солдат. С чем после этого приказа остались генералы, никого уже не интересует, потому что Временный Расстрельный Комитет остался, к примеру, с кабинетами прямо в казармах.

До площади кабинеты эти служили для допросов заговорщиков. Допросы были формальностью, поскольку формальностью были и сами заговорщики, но уж по комнатёнке-то на каждую часть нашлось — чтобы всё чин по чину. Прямые распоряжения на сей счёт не звучали, но Временный Расстрельный Комитет не тешил себя надеждой, будто после площади сможет вернуться в казармы — роль исполнена, спасибо, до свидания, больше никаких игрушечных солдатиков, игрушечных солдатиков так и так европейская общественность не жалует, не каждому ребёнку выпадает это счастье в руках подержать.

Но на площади всё сложилось поперёк генеральских намерений, и никто теперь не мог захлопнуть казарменные двери перед Временным Расстрельным Комитетом. Тем вечером караульные протянули Мальвину ключи без тени сомнения — и посмотрел бы он на того, кто осмелился бы их за это отчитать. А к утру Мальвин подготовил бумагу: расписал, как уж сумел за ночь, права и обязанности Временного Расстрельного Комитета, чтобы доставшееся нечаянной удачей и впредь в руках держать покрепче. Гныщевич бумагу сперва засмеял, но всегда вдумчивый Плеть его осадил: как бы ни была наивна бумажная защита, с ней таки лучше, чем без неё. Твирин молча кивнул, но сам отнёс бумагу генералу Йорбу, и тот подписал. Генерал Скворцов подписал с ворчанием, и Мальвин вновь ему удивился: либо ворчи до последнего, либо соглашайся — а так-то зачем? Завидев полученные подписи, не стал мяться и генерал Каменнопольский, исповедующий политику флюгера, зато разошёлся генерал Стошев: кричал о юнцах и наглецах, отказал наотрез. Мальвин пожал плечами: генералов, положим, четверо, но цепью-то они не связаны, каждый сам по себе. Хочет Стошев сам по себе быть против — сколько угодно, ему же хуже. Он тогда ещё попрекнул Мальвина револьвером (конфисковали у кого-то из площадных зевак, беззастенчиво бросившихся обыскивать трупы), а Мальвин в ответ на упрёки зачитал из пресловутой бумаги пункты о ношении и применении оружия и про три другие подписи напомнил. Стошев выругался, пообещал палки в колёса, на что у Мальвина тоже имелся ответ, но он его озвучивать не стал.

Бумага бумагой, она для порядка нужна и для потенциальных разъяснений с теми, у кого власть: с самими же генералами, с высокими офицерскими чинами поупрямей, с аристократией оставшейся, с не сформированным пока новым подобием Городского совета, с Четвёртым Патриархатом, когда тот очнётся. А простым солдатам и без бумаги Временный Расстрельный Комитет хорош. Героем у Охраны Петерберга, конечно, персонально Твирин, но чтобы с тобой тоже считались, достаточно постоять с ним рядом в нужный момент.

Случаются в жизни такие нежданные минуты ясности, когда мерещится, будто просыпаешься, хотя и до того вполне бодрствовал, но тут просыпаешься на самом деле, оглядываешься, с едва ли не болезненной остротой сознаёшь мир вокруг себя и бесконечно ему изумляешься. Приблев недавно обронил, что странный этот эффект как-то связан не то с кровообращением, не то с кислородом. Впрочем, с чем бы ни был, за последнюю неделю Мальвин научился эффекта бояться: только благодаря ему и вспоминалось, что Твирин — это ведь Тима, он полузапретных игрушечных солдатиков видел разве что у Мальвина и не умеет даже погоны читать. Точно не умеет, Мальвин успел втихаря подтвердить своё подозрение.

Такие мысли стекали струйкой пота по спине, но спину, спасибо лешему, посторонним не видать.

— Андрей… Миронович, н-да, — запнулся Лен Вратович, — раз уж мы с вами повстречались сегодня, пусть и по такому поводу, позвольте задать вам сторонний вопрос…

— Задать — это всегда пожалуйте, — Мальвин хмыкнул. — Ответ обещать не могу.

Падон Вратович зыркнул заинтересованно, почти одобрительно. Одобрение это было липким.

— Вы о Тимофее что-нибудь слышали?

Ещё час назад, ожидая, пока к нему сопроводят старших Ивиных, Мальвин буквально репетировал приличествующее случаю встревоженное удивление, чего прежде с ним не бывало. Ходил от стены до стены, перебирал подходящие реплики и даже открылся заглянувшему с письмом от хэра Ройша Скопцову — в одиночку задача не решалась. Рассыпалась мелочью из карманов, раскатывалась по углам, а собрать, выковырять из щелей не давало постыдное, если начистоту, беспокойство. Скопцов вздыхал и теребил краешек мягкого шарфа, не в силах высказать овладевшее им осуждение.

«Бросьте, своей оценкой вы меня не заденете», — взмолился Мальвин.

«Что вы, дело не в оценке! Или и в ней тоже, просто… Понимаете, мне совестно, что за всё время мы ни разу не задумывались об этом, кхм, аспекте образа Твирина, хотя подворачивались же оказии. Неужто он всамделишно таится? А документы, а…»

«Когда у вас в последний раз спрашивали документы? По возвращении с завода, перед признанием Революционного Комитета? А у Твирина какой безумец документы спросит?»

«Действительно».

«Он человек без биографии, вся его биография — казармы. И это хорошо. Он пуст, что значит — чист».

«Граф бы сказал, что он у нас метафора народной воли. Или даже самого города», — смущённо заулыбался Скопцов.

«Ай, чего граф только не говорил! Вспоминал, к примеру, европейскую религиозно-бюрократическую практику, когда грешники могут грамоту об отпущении грехов прикупить. Издевался: «ежели Твирин есть, всё позволено»…»

«Это он любя!»

«Не сомневаюсь. Он, в конце концов, прав, хоть и по своему обыкновению избирает для того спорные выражения. Твирин нужен Охране Петерберга таким, каков он сейчас, и биография здесь только помешает, — Мальвин побарабанил пальцами по столу. — Ну сами посудите: какой Твирин из скромного и послушного купеческого воспитанника? Заохают, смаковать будут каждую деталь, мигом выдумают изъяны и им подтверждения притянут. Ни к чему это. Был безличный эпос, а станет непонятно что!» — только по лицу Скопцова он и догадался, что повысил голос.

«Но ведь его семья… то есть не семья…»

«Воспитатели», — подсказал Мальвин уже спокойней. Не Скопцова же вина, что люди всегда рады обглодать до костей тех, кого вчера превозносили, как только представится повод. Ничья это не вина, просто следует держать все поводы за восемью замками и не искушать.

«Воспитатели, да. И прочие, к слову, воспитанники — их же много! Так вот, все они могли его уже видеть, хоть бы и на площади. И тогда от слухов не убережёшься».

«А думаете, узнали бы? — в который уж раз задался вопросом Мальвин и продолжил, убеждая скорее себя, нежели Скопцова: — Издалека не разглядишь, к тому же он и внешне теперь на прежнего Тиму Ивина походит весьма относительно».

«Глазам поверить сложно, тут вы правы, — Скопцов опустился на стул, вцепился в свой шарф мёртвой хваткой, страдальчески нахмурился. — Мне пришло на ум одно решение, но оно категорически безнравственно, и я не знаю, стоит ли — всё же не чужие люди… Но если вы полагаете необходимым…»

Необходимым Мальвин полагал Твирина. Неспроста же он, всегда мнивший себя скептиком и апологетом критического взгляда, сразу после образования Временного Расстрельного Комитета не остался со всеми обсудить дальнейшие действия, а вышел из кабинета генерала Каменнопольского прямиком за Твириным. Перед лицом подлинных феноменов меркнет всякий скепсис и потухает критика во взгляде.

Потому теперь головной болью Мальвина было защитить Твирина от блёклой и тем опасной биографии Тимы Ивина.

— Слышал ли я о Тимофее? — неуклюже потёр лоб Мальвин. Головная боль подразумевала что-то ещё: неугомонные руки, спрятанные глаза, спасительную суету. Мальвин знал, конечно, все эти признаки, но применить их к себе никак не мог, а потому решил обойтись без.