— Серафима разве сравнишь с ним, — сказала «мамашка». — Культурный был человек. Что говорить, начальник и есть начальник. У начальника понятий больше, как с людьми вести себя.
— Его фамилию, — подхватила директорша, — всегда в газете найдешь, а сожителя — не видать. Нет, правильно сделала, что выгнала. А то сколько бы еще такое продолжалось. Напрасно ты Серафима, такого человека, упустила! Хорошо, что работать снова пошла…
Юна с осени работала корректором в технической редакции одного из научных институтов Москвы.
Редакция находилась в центре Москвы, в старинном особняке с колоннами. Какой-то мудрый хозяйственник решил, что особняк никакой исторической ценности не представляет, и позволил приспособить его под нужды института. Кроме редакции, в особняке находились два или три отдела, слесарная мастерская и склад. Ежедневно приходя на работу, Юна с робостью поднималась на крыльцо, шла к колоннам и толкала тяжелую дубовую дверь, стараниями институтского АХО изуродованную до невозможности: ее покрасили в противный коричневый цвет, при этом покрасили неаккуратно, и потеки масляной краски застыли возле петель. От былой красоты и торжественности двери остались только витые медные ручки, блестевшие в солнечные дни.
Техническая редакция размещалась в двух комнатах. В одной, большой, сидели пять сотрудников, в меньшей — заведующий редакцией Григорий Пантелеевич Мокану.
Было Григорию Пантелеевичу под семьдесят. Он давно мог бы выйти на пенсию и даже попробовал походить в звании пенсионера, но как выразился он сам: «Надоело два месяца то в окно смотреть, то в тарелку». (Происходило это еще до прихода Юны в редакцию.) И снова вернулся к своему столу — благо что должность его за эти два месяца не успели занять, словно знало институтское начальство, что Мокану вернется, не выдержит его деятельная натура безделия. Да и редакции он отдал без малого сорок лет.
При первом знакомстве с Григорием Пантелеевичем Юна испытала смущение: ей показалось, что начальник во время разговора постоянно с каким-то ехидством подмигивает ей. Лишь потом она узнала, в чем дело, — оказалось, еще в гражданскую войну Григорий Пантелеевич был контужен, у него поврежден малый третичный нерв, и подмигивание является следствием этого.
Невысокий, кряжистый, Григорий Пантелеевич был вдобавок ко всему глуховат. Когда говорил по телефону, постоянно кричал в трубку: «Говорите громче! Говорите громче!»
Одевался он на удивление элегантно. Когда-то, говорят, он был большим модником, но теперь от былого осталось только желание выглядеть элегантно. Надо сказать, что Григорию Пантелеевичу это удавалось вполне. Юне казалось, что одеждой Мокану как бы компенсирует свою глухоту и самопроизвольное подергивание глаза. Может быть, так оно и было, но Юна, вероятно, не понимала до конца Григория Пантелеевича, — два поколения, разделявшие их, словно бы какую-то стену воздвигали между ней и Мокану. Она никак поверить не могла, что этот брюзгливый старик, так придирчиво относящийся ко всему, что делали сотрудники, был когда-то лихим кавалеристом, дружил с Котовским и ходил в синих шароварах с красными лампасами.
На праздничные вечера Григорий Пантелеевич приносил в редакцию гармошку и во время застолья, когда оно достигало апогея, брал ее в руки, растягивал мехи и лихо пел частушки из далеких-далеких дней, подернутых туманом:
Григорий Пантелеевич подмигивал зачем-то слушателям и начинал новую частушку:
После проигрыша новая неизвестная частушка срывалась с губ Мокану:
Григорий Пантелеевич родился в Кишиневе в семье наборщика. Заброшенный судьбой в Москву, он прижился на ее почве и даже с годами избавился от акцента, только иногда из слов, произносимых Мокану, куда-то ускальзывал мягкий знак или, наоборот, неуместно пристраивался после «л»: «впольне» вместо «вполне» говорил Григорий Пантелеевич и «машинално» вместо «машинально».
Очень часто в обед сотрудники редакции ходили есть пирожки и пить кофе в хлебный отдел гастронома, расположенного в высотном здании, которое заслоняло собой полнеба и хорошо было видно из окон редакции. Григорий Пантелеевич обедал в своем кабинете — еду ему приносила жена, статная красавица, на целую голову выше Мокану. Они были очень странной семейной парой. Так казалось Юне, потому что было непонятно ей, чем мог Григорий Пантелеевич привлечь такую женщину, — жена Мокану по-настоящему была красива даже в старости, а в юности, наверно, тем более.
— Гришенька, — доносился из-за двери кабинета Мокану ласковый голос его жены, — котлетки попробуй, диетические, только что пожарила.
Григорий Пантелеевич что-то недовольно отвечал — может быть, укорял жену за этот тон, казавшийся ему неуместным в служебной обстановке.
Кроме Мокану, еще один мужчина работал в редакции на должности, которую редко занимают мужчины, — курьера. Звали его Ленечкой, было ему за тридцать.
Как и Григорий Пантелеевич, он был контужен — только уже в Великую Отечественную, осенью сорок первого, во время бомбежки. Мокану лет пятнадцать назад встретил его на трамвайной остановке у зоопарка. Просительно улыбаясь, Ленечка стоял с протянутой рукой. Видимо, другой человек на месте Григория Пантелеевича прошел бы мимо, да и проходили мимо сотни людей, а Мокану разговорился с Ленечкой, выведал, что и как, взял за руку, привел к начальству, и на следующий день в редакции появился новый курьер.
Работы у Ленечки было немного — отнести гранки в типографию, принести их из типографии. Время от времени он ездил к кому-нибудь из заболевших авторов на дом, отвозя корректуру им и привозя назад. Большую же часть времени Ленечка сидел неподалеку от двери в кабинете Мокану, и стоило Григорию Пантелеевичу появиться в большой комнате, как Ленечка моментально вскакивал, вопросительно заглядывал в глаза Григорию Пантелеевичу: не надо ли что-нибудь сделать?
В своем развитии Ленечка застыл годах на одиннадцати, когда его контузило. Он очень любил сладости и мог целый день проходить с леденцом за щекой. Все сотрудницы (и Юна тоже) время от времени покупали ему их, и, принимая кулек с леденцами, Ленечка благодарил, заикаясь, и глаза его светлели, и у всех женщин от этого теплело на душе.
Неожиданно для самой себя Юна обрела в маленьком коллективе редакции врага. Врагом этим оказалась заместитель Григория. Пантелеевича — Ираида Семеновна, женщина, бывшая в молодости, судя по всему, видной, но теперь поблекшая, словно георгин, тронутый морозом.
Вражда между Юной и Ираидой Семеновной возникла незаметно, почти никогда не проявлялась явно, но обе относились друг к другу настороженно. А причина вражды заключалась в том, что Ираида, оказывается, спала и видела себя сидящей на месте Мокану. Она явно не подходила для этой должности, она и замом стала случайно, потому что иной кандидатуры не нашлось, а человека со стороны руководство института приглашать не стало, но, оказавшись в ранге начальства, Ираида Семеновна вдруг возомнила себя способной и на дальнейшее продвижение по служебной лестнице. В Ираиде Семеновне воплотилось для Юны понятие «карьерист». И даже то, что жила Ираида Семеновна одиноко, с больной, впавшей в маразм матерью, не примиряло Юну с Ираидой Семеновной. Рассудком Юна понимала, что Ираиду Семеновну можно пожалеть, но в сердце жалости не возникало. Оно оставалось холодным, когда Ираида повествовала о своих мучениях, об очередных причудах матери, которые только поначалу вызывали смех, а стоило задуматься, и не было во всем этом ничего смешного, только жалость могла вызвать беспомощная мать Ираиды Семеновны.
На должности корректора работала также в редакции Лена Егорова, она была ровесницей Юны. Мать двоих детей, рожденных ею очень рано, Лена всю себя посвятила им да мужу, шоферу, возившему директора института. Злые языки утверждали, что лишь поэтому Лена оказалась работницей редакции, а не, например, АХО или чертежницей в каком-нибудь отделе, потому что особой грамотностью Лена не отличалась, и Юна частенько помогала ей работать над правкой.
Еще одну сотрудницу, тишайшую Раису Георгиевну, одетую и зимой и летом в одну и ту же темно-синюю кофту, Юна разглядела чуть ли не через полгода работы в редакции. Раиса Георгиевна уже сидела на своем рабочем месте, когда прочие сотрудники приходили, и еще сидела, когда они покидали редакцию. Она была пенсионеркой и, кажется, намеревалась до гроба просидеть тихо и незаметно в своем углу в неизменных очках на кончике носа, в вечной своей темно-синей кофте, с пакетиком леденцов в верхнем ящике стола. Это она первой принесла Ленечке леденцы, а потом уже стали носить и остальные сотрудники. Говорили, что Раиса Георгиевна — жена очень большого начальника, погибшего в конце тридцатых годов. Потом он был реабилитирован, но внезапное падение с высоты в эту неприметную редакцию, видно, так ошеломило Раису Георгиевну, что она никак не могла опомниться. Лишь иногда, когда самоуверенная Ираида Семеновна с апломбом начинала нести какую-нибудь ахинею, Раиса Георгиевна словно бы просыпалась и веско ставила все на свои места. Речь ее была серьезна и аргументированна, в словах сквозила ирония. В такие моменты всем становилось ясно, что и по образованию, и по воспитанию Раиса Георгиевна могла бы больше пользы принести, но уже, к сожалению, не принесет — историческая несправедливость исковеркала ее судьбу.
Такие разные сотрудники редакции все-таки все праздники старались встречать вместе. Лена приглашала своего мужа, почти двухметрового здоровяка, получившего в редакции прозвище Поддубный. Приходила жена Мокану. Мать Ленечки, как и сын, боготворившая Григория Пантелеевича, тоже появлялась время от времени, влюбленными глазами глядя на сотрудников: они виделись ей удивительно добрыми людьми, раз сумели приютить ее убогого, казалось, ни на что не способного сына, вернули ему ощущение, что он — человек.
Григорий Пантелеевич пел частушки, Юна, Лена и Поддубный танцевали. А заканчивалось празднество обычно дружной застольной песней, от которой их лица обретали какую-то умиротворенность, очищались от едкой суматохи буден и делались удивительно похожими друг на друга.
Вроде бы Юна по-настоящему полюбила своих сослуживцев, хотя техническая редакция и представлялась ей порой путами, которые крепко привязывали ее к земле, в то время как с Корнеевым она в часы покоя парила в облаках…
…С Корнеевым они были опять вместе. Проработав полтора года корректором, Юна решила доказать ему, что и она на что-то способна в жизни, что она нисколько не хуже Нади.
«Стану журналисткой», — сказала она себе и начала заниматься на вечерних курсах рабкоров при Союзе журналистов. Еще при Серафиме ей нравилась живая работа репортера, постоянное общение с людьми, смена событий. Заметив тогда ее интерес, Симка старался понятно, доходчиво объяснить, в чем скрыты особенности профессии журналиста.
Поначалу Саша смеялся над ней: