— Опять?! — возмутилась Юна.
— Не буду, не буду. Смотри, а вдруг и по правде начну за ней ухаживать?
Нет, Юна знала, что сегодня он ни за кем по-настоящему ухаживать не будет. На ней было то же шерстяное черное платье, в котором она недавно была на похоронах Пани, на шее косынка цвета перванш. Косынку когда-то подарила ей Эмилия. Узкий блестящий поясок подчеркивал ее тоненькую талию. В маленькое кухонное зеркальце возле холодильника Юна мельком взглядывала на свое раскрасневшееся веселое лицо, слегка растрепанную «бабетту» и чувствовала, что хороша! Слегка опьянев, Симка вертелся рядом, признаваясь ей в любви. Наконец он ее уволок из кухни.
— Надо вот так на всю жизнь, — одной рукой он нежно держал ее за талию, а другой менял пластинку. — Меня пугает… твое постоянство… — непонятно к чему произнес он, жарко дыша ей в ухо.
Гости разошлись незаметно. Когда Юна, закончив уборку, вошла в комнату, то увидела Симку, который сидел в кресле, безжизненно свесив голову. Хмель взял свое. Постелив, Юна затащила его на тахту, раздела и накрыла одеялом. В тишине чужой комнаты тихо тикал будильник. Потушив свет, Юна легла рядом с Симкой, стараясь его не касаться.
«Зачем я здесь?» — вдруг подумала она.
…— А Нина такой хорошенькой стала, — неожиданно сказал Лаврушечка сам себе. В комнате, кроме него, была Юна.
— Еще бы! Она ведь влюбилась, — притворно безразличным голосом произнесла Юна, искоса посмотрев на Анатолия.
— В кого же? — с трудом, как-то запинаясь, спросил Анатолий.
— В одного журналиста, — Юна увидела его растерянность, и чувство торжества у нее пропало. — Я пошутила, — сказала она.
Но Лаврушечка, очевидно, ей не поверил.
Спустя два месяца после дня рождения Нина сама внезапно ушла из НИИ, да и вообще уехала из Москвы. Всякие отношения между Юной и Ниной оборвались, а точнее, рассеялась видимость всяких отношений. Увольнение Моисеевой Юну даже обрадовало — Лаврушечка теперь был спасен.
Юне казалось, что все у Лаврушечки идет наилучшим образом. Его повысили, дали ему группу. Теперь — он руководитель. Вот-вот станет дипломированным инженером. Однажды Лаврушечка предложил Юне перейти к нему в группу и заняться расчетами. Она отказалась, сказав, что у Галкина ей будет интереснее, что и так утомляется на работе, а расчеты — тоска зеленая, уснуть можно.
— Нет, уж лучше я с паяльником в руках работать буду, чем с ЭВМ. К тому же и тебе самому пока надо освоиться. Дело новое…
— Как хочешь, — ответил Лаврушечка, — но только сама знаешь: Галкин — не я. Ошибки он тебе не простит. И у него не посачкуешь…
— Ничего. Как-нибудь притремся друг к другу. Не первый год работаем в одной лаборатории, — ответила Юна. — А не сработаемся, так…
Как в таком случае поступит, она не знала, поэтому и не договорила.
…Прошло четыре года. Однажды Юна проспала, позвонила Галкину и попросила написать от ее имени заявление об освобождении на три часа. Галкин что-то недовольно пробурчал, однако заявление такое написал. Через неделю она утром задержалась у Серафима, помогая ему собираться в командировку. И опять позвонила Галкину.
— Демьян Клементьевич, а я снова проспала! — сообщила ему об этом Юна как о чем-то радостном. — Я в одном доме нахожусь. Отсюда далеко ехать. Вовремя на работу не успею. Не подведите, голубчик! Сделайте одолжение, напишите еще раз заявление.
Юна чувствовала, что явно фамильярничает, но уже остановиться не могла.
— Это безобразие! Халатность! Просто недобросовестность! Я не могу потворствовать разгильдяйству! — закричал в ответ Галкин. — Ты, Юна, в последнее время изменилась до неузнаваемости!
— Так вы напишете заявление или нет? — перебила его Юна.
— Нет!.. — и Галкин бросил трубку.
Юна спросила у Серафима:
— Как быть?
Тот пожал плечами:
— Откуда я знаю? — И спросил в свою очередь: — Не помнишь, электробритву мы положили? — А потом как-то рассеянно добавил: — Придумай что-нибудь.
Юна прогуляла целый день. Через неделю на собрании обсуждался не только ее прогул, но и, как сформулировал Галкин, «недобросовестное, халатное отношение к работе».
Юна смотрела на сотрудников и ничего не могла понять: «Неужели все эти десять лет у меня не было ничего хорошего? Даже Моисееву с пощечиной не забыли. Значит, невыдержанная я, грубая. Большого мнения о себе, а оснований для этого нет никаких», — Юна возбужденно переводила взгляд с одного сотрудника лаборатории на другого, ища поддержки. Тут слово взял Игорь Петрович:
— В общем, учитывая долголетнюю работу Ребковой и то, что такое с ней произошло впервые, предлагаю ограничиться постановкой на вид.