Письма к жене: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В С. Петербург на Форштатской в доме Алымова.

Автограф: ИРЛИ, № 1462.

Почтовые штемпеля: «Москва 1832 сентябр. 26» и «Получено 1832 сен. 29 вечер». Приложенное Пушкиным письмо от 24 сентября, о котором он упоминает в данном письме, не сохранилось.

Впервые: ВЕ, 1878, январь, с. 27—28. Акад., XV, № 770.

Датируется на основании почтовых штемпелей и пометы Пушкина «Воскресение».

22. 27 сентября 1832 г. Москва

Вчера только успел отправить письмо на почту, получил от тебя целых три. Спасибо, жена. Спасибо и за то, что ложишься рано спать. Нехорошо только, что ты пускаешься в разные кокетства; принимать Пушкина¹[96] тебе не следовало, во первых, потому что при мне он у нас ни разу не был, а во вторых, хоть я в тебе и уверен, но не должно свету подавать повод к сплетням. Вследствии сего деру тебя за ухо и цалую нежно, как будто ни в чём не бывало. Здесь я живу смирно и порядочно; хлопочу по делам,²[97] слушаю Нащокина и читаю Mémoires de Diderot.^а[98]^,3[99] Был вечор у Вяземской и видел у ней le beau Bézobrazof,^б[100] который так же нежно обошёлся со мною, как Александров у Бобринской.⁴[101] Помнишь? Это весьма тронуло моё сердце. Прощай. Кто-то ко мне входит.

Фальшивая тревога: Иполит принёс мне кофей. Сегодня еду слушать Давыдова, не твоего супиранта, а профессора; но я ни до каких Давыдовых, кроме Дениса, не охотник — а в Московском университете я оглашенный.⁵[102] Моё появление произведёт шум и соблазн, а это приятно щекотит моё самолюбие.

Опять тревога — Муханов прислал мне разносчика с пастилою. Прощай. Христос с тобою и с Машею.

Вторник.

Цалую ручку у К.<атерины> Ив.<ановны>. Не забудь же.

Адрес: Наталии Николаевне Пушкиной.

В [Москве] С. Петербурге в доме Алымова на Фурштатской.

Автограф: ИРЛИ, № 1463.

Почтовые штемпеля: «Москва 1832 сен. 27» и «Получено 1832 сен. 30 вечер».

Впервые: ВЕ, 1878, январь, с. 28—29. Акад., XV, № 771.

Датируется на основании почтовых штемпелей и пометы Пушкина: «Вторник».

23. 30 сентября 1832 г. Москва

Вот видишь, что я прав: нечего было тебе принимать Пушкина. Просидела бы ты у Идалии и не сердилась на меня. Теперь спасибо за твоё милое, милое письмо. Я ждал от тебя грозы, ибо по моему расчёту прежде воскресения ты письма от меня не получила; а ты так тиха, так снисходительна, так забавна, что чудо. Что это значит? Уж не кокю ли я? Смотри! Кто тебе говорит, что я у Баратынского не бываю? Я и сегодня провожу у него вечер, и вчера был у него. Мы всякой день видимся. А до жён нам и дела нет. Грех тебе меня подозревать в неверности к тебе и в разборчивости к жёнам друзей моих. Я только завидую тем из них, у коих супруги не красавицы, не ангелы прелести, не мадоны[103] etc. etc. Знаешь русскую песню —

А бедному-то мужу во чужом пиру похмелье, да и в своём тошнит. Сей час от меня [литератор] — Альманашник. Насилу отговорился от него. Он стал просить стихов для Альманаха, а я статьи для газеты. Так и разошлись. На днях был я приглашён Уваровым в университет. Там встретился с Каченовским (с которым, надобно тебе сказать, бранивались мы, как торговки на вшивом рынке). А тут разговорились <с ним> так дружески, так сладко, что у всех предстоящих потекли слёзы умиления.[104] Передай это Вяземскому. Благодарю, душа моя, за то, что в шахматы учишься.[105] Это непременно нужно во всяком благоустроенном семействе: докажу после. На днях был я на бале (у кн.<ягини> Вяз.<емской>; следственно, я прав). Тут была графиня Салагуб, гр.<афиня> Пушкина (Владимир), Aurore, её сестра, и Natalie Урусова. Я вёл себя прекрасно; любезничал с гр.<афиней> Салогуб[106] (с тёткой, entendons-nousа[107]) и уехал ужинать к Яру,[108] как скоро бал разыгрался. Дела мои идут своим чередом.[109] С Нащекиным вижусь всякой день. У него в домике[110] был пир: подали на стол мышонка в сметане под хреном в виде поросёнка. Жаль, не было гостей. По своей духовной домик этот отказывает он тебе. Мне пришёл в голову роман,[111] и я вероятно за него примусь; но покамест, голова моя кругом идёт при мысли о газете.[112] Как-то слажу с нею? Дай бог здоровье Отрыжкову; авось вывезет. Цалую Машу и благословляю, и тебя тоже, душа моя, мой ангел. Христос с Вами.

Адрес: Наталии Николаевне Пушкиной.

В С. Петербург в доме Алымова, на Фурштатской.

Автограф: ИРЛИ, № 1464.

Почтовые штемпеля: «Москва 1832 сен. 30» и «Получено 1832 окт. 4 вечер».

Впервые: ВЕ, 1878, январь, с. 29—30. Акад., XV, № 772.

Датируется на основании московского почтового штемпеля и слов Пушкина «на днях был я приглашён Уваровым в Университет». В Московском университете Пушкин был 27 сентября, поэтому 28-го и 29-го это посещение определялось бы как «вчера» или «позавчера», а 30-го он уже мог написать «на днях». Письма 20 и 22, которые датирует сам Пушкин, отправлены на почту 30 сентября. В настоящем письме описываются события предшествующих дней, поэтому скорее всего оно было написано утром и, следовательно, в тот же день отправлено на почту.

24. Около (не позднее) 3 октября 1832 г. Москва

По пунктам отвечаю на твои обвинения. 1) Русской человек в дороге не переодевается и, доехав до места свинья свиньёю, идёт в баню, которая наша вторая мать. Ты разве не крещёная, что всего этого не знаешь? 2) В Москве письма принимаются до 12 часов — а я въехал в Тверскую заставу ровно в 11, следственно и [не у<спел>] отложил писать к тебе до другого дня. Видишь ли, что я прав, а что ты кругом виновата? виновата 1) потому что всякой вздор забираешь себе в голову, 2) потому что пакет Бенкендорфа (вероятно важный)[113] отсылаешь с досады на меня бог ведает куда, 3) кокетничаешь со всем дипломатическим корпусом, да ещё жалуешься на своё положение, будто бы подобное Нащокинскому![114] жёнка, жёнка!.. но оставим это. Ты, мне кажешься, воюешь без меня дома, сменяешь людей, ломаешь кареты, сверяешь счёты, доишь кормилицу. Ай да хват баба! что хорошо, то хорошо. Здесь я не так-то деятелен. Насилу успел написать две доверенности,[115] а денег не дождусь. Оставлю неоконченное дело на попечение Нащокину. Брат Дмитрий Николаевич здесь. Он в Калуге никакого не нашёл акта, утверждающего болезненное состояние отца, и приехал хлопотать о том сюда. С Натальей Ивановной они сошлись и помирились. Она не хочет входить в управление имения, и во всём полагается на Дмитрия Никол.<аевича>. Отец поговаривает о духовной; на днях будет он освидетельствован гражданским губернатором.[116] К тебе пришлют для подписания доверенность. Катерина Ивановна научит тебя, как со всем этим поступить. Вяземские едут после 14-го. А я на днях.[117] Следственно нечего тебе и писать. Мне без тебя так скучно, так скучно, что не знаю, куда головы преклонить. Хочешь комеражей?[118] Горскина вчера вышла за к.<нязя> Щербатова, за младенца. Красавиц Безобразов кружит здешние головки, причёсанные a la Ninon^а[119]’⁷[120] домашними парикмахерами. Кн.<язь> Урусов[121] влюблён в Машу Вяземскую (не говори отцу, он станет беспокоиться). Другой Урусов,[122] говорят, женится на Бороздиной-соловейке. Москва ожидает царя к зиме, но кажется напрасно. Прощай, мой ангел, цалую тебя и Машу. Прощай, душа моя — Христос с тобою.

Адрес: Натальи Николаевне Пушкиной

в С. Петербурге на Фурштатской в доме Алымова.

[96] По предположению Л. Б. Модзалевского, это Фёдор Матвеевич Мусин-Пушкин, двоюродный дядя H. Н. Пушкиной (его отец Матвей Платонович был родным братом бабки H. Н. Пушкиной — Надежды Платоновны, бывшей замужем за Афанасием Николаевичем Гончаровым (Письма, т. 3, с. 530).

[97] См. примеч. 8[90] к письму 20.

[98] а Мемуары Дидро.

[99] Мемуары Дидро в четырёх томах были в библиотеке Пушкина (Mémoires, correspondance et ouvrages inédits de Diderot, publiés d’après les manuscrits confiés, en mourant, par l’auteur à Grimm. Paris, 1830—1831: Библ. П., № 883). Очевидно, один из четырёх томов мемуаров Пушкин взял в дорогу. Два первых тома разрезаны полностью, два других разрезаны в отдельных местах.

[100] б красавца Безобразова.

[101] Случай с Александровым и Бобринской (вероятно, имеется в виду графиня Анна Владимировна) неизвестен.

[102] Московский университет переживал тогда пору упадка. Ещё в июне 1831 г. Пушкин писал М. П. Погодину, в то время профессору Московского университета: «Жалею, что Вы не разделались ещё с Московским университетом, который должен рано или поздно извергнуть вас из среды своей, ибо ничего чуждого не может оставаться ни в каком теле. А учёность, деятельность и ум чужды Московскому университету» (Акад., XIV, № 623). Это письмо может быть сопоставлено с отзывом современника: «Московский университет доживал тогда свой дореформенный период. Разладица в нём была страшная. Преподавались какие-то абсурды. У профессора Дядковского эвольвировалось то центральное, то периферическое электричество. Иовский кристаллизовал уже уголь в алмазы. Павлов проповедывал, что вещество есть свет, потемнённый тяжестью. У Зернова дифференциалы были частицы ваксы, приставшие к волоскам щётки, а интегралом был слой ваксы на очищенном сапоге. Оболенский не декламировал, а распевал каким-то петушиным мотивом анакреонтовы оды и т. д. и т. д. И всё это кипело, шипело, злилось, ругалось и заедалось между собою. Каченовский грызся с Погодиным, Давыдов с Шевырёвым, Перевощиков с Павловым, Мухин с Дядковским — всех не перечтёшь. В этой безалаберной борьбе доставалось и бедной молодёжи. Белинский был исключён за неспособностью к науке по настоянию Каченовского. <...> Тяжко и душно было всем, и профессорам и студентам» (Маркс М. Каетан Андреевич Коссович. — PC, 1886, № 12, с. 613—614). Белинский был исключён из университета в сентябре 1832 г. 

[103] См. письмо 4 и примеч. 3 к этому письму. H. Н. Пушкиной посвящено стихотворение Пушкина «Мадонна». Далее поэт приводит 3-й и 4-й стихи народной песни «Как за церковью, за немецкою». Эта песня сохранилась в его записи (см.: Рукою П., с. 456, 460).

[104] В Московском университете Пушкин был 27 сентября (см. письмо 22) и слушал там лекцию И. И. Давыдова. И. А. Гончаров так вспоминает об этом посещении: «Когда он вошёл с Уваровым, для меня точно солнце озарило всю аудиторию: я в то время был в чаду обаяния от его поэзии; я питался ею, как молоком матери; стих его приводил меня в дрожь восторга. На меня, как благотворный дождь, падали строфы его созданий („Евгения Онегина“, „Полтавы“ и др.). Его гению я и все тогдашние юноши, увлекавшиеся поэзиею, обязаны непосредственным влиянием на наше эстетическое образование. — Перед тем однажды я видел его в церкви, у обедни — и не спускал с него глаз. Черты его лица врезались у меня в памяти. И вдруг этот гений, эта слава и гордость России — передо мной в пяти шагах! Я не верил глазам. Читал лекцию Давыдов, профессор истории русской литературы. — „Вот вам теория искусства, — сказал Уваров, обращаясь к нам, студентам, и указывая на Давыдова: — а вот и самое искусство“, — прибавил он, указывая на Пушкина. Он эффектно отчеканил эту фразу, очевидно заранее приготовленную. Мы все жадно впились глазами в Пушкина. Давыдов оканчивал лекцию. Речь шла о „Слове о полку Игоревом“. Тут же ожидал своей очереди читать лекцию, после Давыдова, и Каченовский. Нечаянно между ними завязался, по поводу „Слова о полку Игоревом“, разговор, который мало-помалу перешёл в горячий спор. — „Подойдите ближе, господа — это для вас интересно“, — пригласил нас Уваров, и мы тесной толпой, как стеной, окружили Пушкина, Уварова и обоих профессоров. Не умею выразить, как велико было наше наслаждение — видеть и слышать нашего кумира. — Я не припомню подробностей их состязания, — помню только, что Пушкин горячо отстаивал подлинность древнерусского эпоса, а Каченовский вонзал в него свой беспощадный аналитический нож. Его щёки ярко горели алым румянцем, и глаза бросали молнии сквозь очки. Может быть, к этому раздражению много огня прибавлял и известный литературный антагонизм между ним и Пушкиным. Пушкин говорил с увлечением, но, к сожалению, тихо, сдержанным тоном, так что за толпой трудно было расслушать. Впрочем, меня занимал не Игорь, а сам Пушкин. — С первого взгляда наружность его казалась невзрачною. Среднего роста, худощавый, с мелкими чертами смуглого лица. Только когда вглядишься пристально в глаза, увидишь задумчивую глубину и какое-то благородство в этих глазах, которых потом не забудешь. В позе, в жестах, сопровождавших его речь, была сдержанность светского, благовоспитанного человека. Лучше всего, по-моему, напоминает его гравюра Уткина с портрета Кипренского. Во всех других копиях у него глаза сделаны слишком открытыми, почти выпуклыми, нос выдающимся — это неверно. У него было небольшое лицо и прекрасная, пропорциональная лицу, голова, с негустыми, кудрявыми волосами» (П. в воспоминаниях, т. 2, с. 215—217). Подробности, связанные со спором Пушкина и Каченовского, передаёт П. И. Бартенев, со слов проф. О. М. Бодянского. Он рассказывает, что после лекции И. И. Давыдова «взошёл в аудиторию Каченовский, и, вероятно, по поводу самой лекции заговорили о „Слове о полку Игореве“. Тогда Давыдов заставил студентов разбирать древние памятники. Обращаясь к Каченовскому, Давыдов сказал, что ему подано замечательное исследование, и указал на Бодянского, который, увлечённый Каченовским, доказывал тогда подложность Слова. Услыхавши об этом, Пушкин с живостью обратился к Бодянскому и спросил: „А скажите, пожалуйста, что значит слово харалужный?“ — „Не могу объяснить“. Тот же ответ на вопрос о слове „стрикусы“. Когда Пушкин спросил о слове „кмет“, Бодянский сказал, что, вероятно, слово это малороссийское, от „кметыти“, и может значить „примета“. „То-то же, — говорил Пушкин, — никто не может многих слов объяснить, а не скоро ещё объяснят“. Через день Пушкин обходил весь университет вместе с Уваровым и потом скоро уехал» (Рассказы о П., с. 49—50, 124).

[105] Пушкин любил играть в шахматы — упоминания о шахматах встречаются в его записках, письмах и в воспоминаниях о нём (сводку данных о Пушкине-шахматисте см.: Коган М. С. Шахматы в жизни русских писателей: Пушкин, Тургенев, Лев Толстой, Чернышевский / Под ред. В. И. Вронченко. Л.; М., 1933, с. 16— 22). В библиотеке Пушкина сохранилось несколько пособий по игре в шахматы, например книга А. Д. Петрова «Шахматная игра, приведённая в систематический порядок, с присовокуплением игор Филидора и примечаний на оные» (СПб., 1824) с дарственной надписью автора (Analyse du jeu des échecs, par A. D. Philidor. Paris, 1820) и несколько номеров журнала «Le Palamède. Revue mensuelle des échecs, par M. M. De la Bourdonnais et Méry» (Paris, 1836, vol. 1, № 1—3) (Библ. Я., № 1259, 1513). Журнал «Le Palamède» Пушкин купил y книгопродавца ф. Беллизара 14 августа 1836 г. (см.: ПиС, вып. 13, с. 123).

[106] Софья Ивановна Соллогуб.

[107] а само собой понятно.

[108] Пушкин упоминает о Яре в стихотворении «Дорожные жалобы» (1829):

[109] См. примеч. 8[90] к письму 20.

[110] См. примеч. 4[59] к письму 16.

[111] Роман «Дубровский», который писался с 21 октября 1832 г. до 6 февраля 1833 г. (даты на рукописи «Дубровского» см.: Акад., VIII, с. 832—833). О замысле романа П. И. Бартенев записал со слов П. В. Нащокина: «Роман „Дубровский“ внушён был Нащокиным. Он рассказывал Пушкину про одного белорусского небогатого дворянина по фамилии Островский (так и назывался сперва роман), который имел процесс с соседом за землю, был вытеснен из имения, оставшись с одними крестьянами, стал грабить сначала подьячих, потом и других, Нащокин видел этого Островского в остроге» (П. в воспоминаниях, т. 2, с. 185). Достоверность этого сообщения подтверждается архивными разысканиями (см.: Степунин И. Прототип Дубровского. — Неман, 1968, № 8, с. 180—184).

[112] См. примеч. 7[89] к письму 20. 

[113] По предположению Л. Б. Модзалевского, в этом пакете содержалось извещение об утверждении А. X. Бенкендорфом Н. И. Тарасенко-Отрешкова редактором предполагавшейся газеты (см. примеч. 7 к письму 20 [См. ссылку в предыдущем примечании. — Прим. lenok555]). Извещение это «H. Н. Пушкина, вероятно, вернула обратно за отъездом Пушкина» (Письма, т. 3, с. 545). 1 октября Бенкендорф написал жене поэта записку, сообщая ей, что он готов лично принять Тарасенко-Отрешкова (опубликована Н. К. Пиксановым в статье «Несостоявшаяся газета „Дневник“ (1831—1832)»: ПиС, т. 5, с. 62).

[114] Очевидно, в своём письме H. Н. Пушкина писала об отсутствии денег.

[115] Пушкин имеет в виду доверенность на имя Нащокина для перезалога двухсот душ (см. примеч. 8[90] к письму 20) и доверенность М. И. Калашникову, которая была выдана ему 30 сентября 1832 г. для получения в Нижегородской гражданской палате удостоверения в том, что на имении Пушкина Кистенёвке нет исков (текст доверенности см.: Письма, т. 3, с. 545—546). Перезалог крестьян не состоялся (см. там же).

[116] Гражданский губернатор Москвы — Николай Андреёвич Небольсин (1785—1846).

[117] Пушкин выехал в Петербург 10 октября. См. в письме H. М. Языкова к П. В. Киреевскому от 12 октября 1832 г.: «Пушкин был недели две в Москве и третьего дня уехал» (ИВ, 1883, № 12, с. 535—536).

[118] Комеражи (от франц. commérage) — сплетни.

[119] а на манер Нинон.

[120] Нинон де Ланкло (1620—1705) — парижская куртизанка. «Волосы она носила разделёнными прямым пробором на две стороны и завитыми длинными локонами, спускавшимися до плеч» (Письма, т. 3, с. 547). Такую же причёску носила H. Н. Пушкина (см. письмо 39 [Возврат к примечанию[234]] и портрет работы В. Гау).

[121] Павел Александрович (см.: Черейский Л. А. Пушкин и его окружение. Л., 1975, с. 432).

[122] Николай Александрович. О его жене, Анастасии Николаевне, урожд. Бороздиной, А. О. Смирнова писала: «Настенька пела, как соловей» (Смирнова А. О. Записки, дневник, воспоминания, письма / Вступ. ст. и примеч. Л. В. Крестовой; Под ред. М. А. Цявловского. М., 1929, с. 203).