...Над полем прозвучал упреждающий сигнал тревоги. Гулкая дрожь земли оборвала споры. Татары ринулись в атаку.
Крылья развевающихся плащей конницы Мстислава затрепетали на ветру. Князь во весь опор мчался на левый фланг поддержать половцев.
Напряжённую дрожь безмолвной равнины взорвал боевой клич монголов:
— Кху-у-кху-у-кху-у-у!!
Глаза монголов, стремительно несущихся на конях, были полны безумной ярости. И Мстислав Удалой, к сроку приспевший к скопищам Яруна, видел, как содрогнулись и попятились при этом устрашающем рёве нестройные ряды половцев, уж не раз битых татарами.
— Удальцы! Джигиты! Волки степей! — Мстислав, горячо сверкая глазами, поднял призывно над головою меч. Сталь ярко вспыхнула на солнце. — Вы, кто не знает жалости к врагам! Не страшитесь Тьмы! Встретим их! Возьмём на мечи! За мной!
Не бросая больше слов, Мстислав вместе с тремя сотнями галичан как ветер понёсся навстречу татарам. Его золотой шлем и плащ, трепещущий, как алое пламя, были отчётливо видны в быстро сокращающемся буром просторе ристалища.
— Вай-е-е-е! — Ястребиное лицо Яруна исказила ярость. Исступлённо рубя плетью лягливого жеребца, он во всю меть понёсся за князем, увлекая за собой тысячи сабель.
Земля содрогнулась и загудела под копытами лошадей, хлынувших гривастым потоком в кровавую сечу.
...Сталь с оглушительным звоном вгрызлась в другую сталь, бешено застучала в смертельной сшибке, заскрежетала, высекая снопы искр. Раскалённый воздух огласился криками, воплями и ужасом вставшей на дыбы смерти.
Всё скрылось в заклубившихся вихрях пыли — будто свет солнца померк и на бренную землю сошла тьма. Отточенный булат разил плоть, вонзаясь в живое. Обезумевшие кони несли на своих взмыленных спинах порубанных седоков, волочили зависшие в стременах трупы.
...Отряды монгол разделились на полном скаку. Один схлестнулся с кипчаками Яруна.
Другой набросился на ростовцев князя Василько. А два оставшихся, вопреки планам Мстислава, ударили в центр.
Тысячи разверстых глоток взревели своё «кху-кху-кху!», другие выкрикивали имя грозного своего народа: «Монгол! Монгол!» И этот душераздирающий, истошный гик, усиленный громом копыт, зарокотал погребальным боем литавр и цимбал в душах русичей; сердца волынцев и галичан застучали, кровь забилась в висках во всё ускоряющемся темпе, доводя разум до исступления, до безумия, до беспамятства; ибо это и было его единственное страшное, но верное предназначение — сломить, запугать, растоптать волю и дух противника... То был знаменитый боевой клич татаро-монголов — «повелителей мира».
Саженей за триста кочевники на полном скаку вскинули луки и кучно послали по высокой дуге стрелы, от коих потемнело небо и казалось, словно среди ясного дня пересохшую степь косит безжалостный секущий град с острыми, как лезвие, железными градинами.
— Поднять щиты-ы! Стоять на месте!
...Тьма стрел с гулким, сводящим с ума перестуком обрушилась на шеренги волынцев в мгновение ока, делая их сомкнутые над головами щиты похожими на колосящееся спелым колосом поле ржи, стремительно выкашивая воинов, проворно и зло прореживая плотные ряды... Клювастые стрелы пронзали тела, как сыр! Но многие из них и не убивали, а лишь гвоздили, приколачивали людей к земле и оставляли на муки и риск — быть затоптанными в круговерти сечи своими же...
— Лучники! Стреляй! — прогремело за спинами ошеломлённых волынцев. Голос воеводы — Боже упаси! — рокотал, как набатный колокол. И за двести саженей он сотрясал так, точно рявкал над ухом.
Выбежавшие на передовую в лёгких кожаных панцирях и шлемах стрелки огрызнулись залпом взвизгнувших стрел. Свистящий шелест оперений и звенящий гуд отпущенных тетив на миг застрял в ушах. А новые стрелы уже легли на место прежних.
— Стреляй!
Свирепый рык Булавы сорвал с сухожильных тетив остроклювую стаю, жадную до крови. Она вышибала врага из седел, как зубы из дёсен; первые, рвущиеся напролом ряды точно срубили топором; в воздух взметнулись столбы пыли и земляного крошева. Обшитые железной чешуёй тулупы, треухи, шлемы, щиты и копья завертелись в кровавом водовороте атаки; долина огласилась дикими стонами и проклятьями.
...Но ни первый, ни второй залп лучников, укрывшихся за тяжеловооружёнными ратниками, не заставил повернуть татар вспять! Накатывающийся прибоем, сотрясающий твердь грохот копыт на миг перекрыл яростный рык Степана Булавы:
— Сомкнуть ряды! Держать стр-рой! Копья к бою! Первая цепь — на колено! Древки на рогатки! Упор в землю! Держи-ись! Вали их, браты! В мечи!
...Волынцы первыми приняли сокрушительный натиск татар; ещё мгновение назад переживающие столбняк страха, они внезапно ощутили, как страх этот (благодаря мужеству воеводы Булавы) столь же мгновенно превратился в отчаянную страсть тотчас схватиться с проклятым врагом.
— Отцу и Сыну!..
— Ур-ра-а!
Порывистый ветер подхватил златые хоругви, с которых на сечу взирала Святая Русь, и витязи, сцепив зубы, ринулись вперёд. С хрястом и рыком сшиблись грудь в грудь, сталь в сталь, звеня кольчугами, латами, нанося удары секирами, палицами, мечами, проламывая черепа кистепёрами, лязгая зубами и клокоча проклятьями.
...Туго пришлось и ростовцам. Встречный порыв татар был ужасен. Их конница гнала перед собой яростный спрессованный воздух, кромсая его всё тем же свирепым кличем: «Кху-у! Кху-у-у!» Как и волынцы, и галичане, ростовцы наблюдали неумолимо приближающуюся, всё сметающую на своём пути стальную волну.
Чёрные бунчуки, сверкающие полумесяцы сабель и мечей, изжелта-смуглые лица, перекошенные звериным оскалом; широкие скулы и рыжее пламя в узких глазах.
...Князь Василько Константинович против воли ощутил оторопь, подспудное желание кинуться вспять, расступиться на пути этого беспощадного лютого урагана. Но уже после следующего удара сердца он услыхал, точно со стороны, свой собственный крик, рвущийся из груди: