С приходом монголов заморские купцы, боясь войны, перестали торговать с Дикой Степью. Город Шарукань, разграбленный и сожжённый, опустел, а татарская орда ушла к Лукоморью.
…Там монголы поставили курени в низинах между холмами, чтобы укрыться от продувных ветров. Каждый курень ставился кольцом в несколько сот юрт, отобранных у половцев. В одном курене насчитывалась тысяча воинов. Посредине каждого круга-кольца стояла огромная юрта тысячника с его высоким рогатым бунчуком из конских хвостов с бронзовыми или серебряными бубенцами. Около юрт, привязанные к железным приколам, стояли всегда готовые к походу осёдланные кони с туго подтянутыми поводьями, а остальные паслись несметными табунами под надзором кипчакских конюхов.
…Монголы, где бы они ни стояли лагерем, неотступно продолжали соблюдать строгие законы — “Ясы Чингизхана”[124]. Их боевые станы были окружены тройной и более цепью часовых. На главных большаках, ведущих в земли булгар, урусов и угров, скрывались сторожевые посты. Они хватали всех, кто ехал по степи, пытали огнём, кто упорно молчал, и тех, кто знал хоть какие-то новости о соседних племенах, отсылали к своим багатурам. Всем остальным за ненадобностью рубили головы.
У большинства нукеров в юртах находились их монгольские жёны, выехавшие в поход с мужьями ещё с далёкой родины, а также женщины и дети, захваченные в пути.
Монголки одевались так же, как и воины, и их было трудно сразу отличить. Иногда они участвовали в битвах, но обычно женщины заведовали верблюдами, вьючными лошадьми и возами, в которых берегли полученную при дележе добычу. Они также наблюдали за пленными с тавром владельца, выжженным на бедре, и поручали им самую тяжёлую работу. Рабы разделывали туши убитых быков, рыли ямы, доили кобылиц и верблюдиц и во время стоянок варили в медных или каменных котлах пищу.
Малые дети, рождённые за время походов или захваченные в пути, во время переходов сидели в повозках либо в кожаных перемётных сумах, иногда по двое, на вьючных конях, а также за спинами ехавших верхом монголок.
На равнине, в стороне от монгольского лагеря, растянулся сборный стан воинов разных племён, примкнувших по пути к монголам. Тут были видны и туркменские пёстрые юрты, и тангутские рыжие шатры, и чёрные палатки белуджей, и аланов, и прочих, имя которых утрачено… Вся эта дикая орда, подгоняемая монголами, первая посылалась на приступ, а после сечи подбирала остатки захваченной монголами добычи…»
ГЛАВА 7
…И вот теперь курени Субэдэя и Джэбэ стояли на Калке. Нукеры кагана были довольны — привольная степь порога не знала, границы её упирались в синий горизонт; кругом лоснилась под ветром высокая зелень сочной травы; плёсы, протоки, старицы были богаты рыбой и дичью. Повсюду бродили тучные гурты скота, отбитого у половецких ханов: быки белой масти, высокие в холке, с огромными, «ухватом», рогами, бараны жирные, курдючные, тоже белые; и войлоки половецкие, как и юрты — того же цвета, белые, будто соль.
…Временами среди шумящих лукоморских волн маячили паруса иноземных судов, но они проходили стороной, боясь даже приблизиться к берегу, который кишел захватчиками, как падаль червями.
Но монголов это ничуть не печалило. Степняки с востока привыкли: с их появлением всё живое под солнцем в ужасе разбегалось кто куда… Сбывалась мечта Чингизхана: медленно, но верно мир сгибался в бараний рог под плетью монголов. Теперь под нею должна была согнуться и христианская Русь.
…Обрушившаяся на степь гроза стремительно уходила на северо-запад, туда, где, по донесениям лазутчиков и пленных половцев, находился огромный главный город урусов Киев.
Субэдэй в полудрёме слышал, как наложницы-кипчанки стелили на войлоках китайские перины, взбивали подушки, зевали, расчёсывали черепаховыми гребнями длинные, как ручьи, косы, хихикали за коврами над чем-то своим… и тихо щебетали на родном языке…
Прощальный удар грома был столь силён, сух и раскатисто-трескуч, что Субэдэй, привыкший ко всему, тем не менее приоткрыл глаз. В дымовом отверстии юрты он увидел отразившийся в его аспидном зрачке оранжево-белый зигзаг молнии, скользнувший по пенистым гребням туч огненным драконом… Чуткий слух старого воина различил далёкий топот сорвавшегося в ночь табуна. Субэдэю почудилось, что он даже увидел этот вспугнутый громом косяк. Увлечённые вожаком за собой, лошади стлались в намёте, едва не касаясь лоснящимися мордами степных трав. Раздутые норы ноздрей с храпом хватали воздушную сырь, копыта выбивали дрожливый гул, в котором он слышал слова старой песни, согревавшей в чужедальних походах душу каждого монгола:
Беззвучно нашёптывая слова любимой песни, словно перебирая костяные бусины чёток, Субэдэй приподнялся на локте, скрестив ноги, сел на медвежью шкуру и стал раскачиваться в такт слышимым только ему рокочущим бубнам… Перед мысленным взором замелькали знакомые лица давно павших в битвах знаменитых батыров.
— Честь и хвала! Слава великому Чингизхану! — кричали они. — Страх и почитание всего мира да достанется твоему Золотому Шатру! Да умножатся твои стада! Да расцветут твои гаремы, как сад! Тысяча благ да ниспошлется тебе, тысяча желаний да исполнится!!
Сквозь цепи воинов просочились вызванные плясуны и выстроились в два ряда, глаза к глазам. Дико загрохотали десятки бубнов, трещоток, засвистали тростниковые дудки… Под гортанные завывания песенников танцоры пустились в пляс, подражая ухваткам медведей, волков и рысей, потом расправили руки-крылья и заскользили по кругу среди костров, точно беркуты над добычей. И вдруг разом, выхватив из ножен кривые мечи, они яростно зазвенели сшибаемой меж собою сталью. «Кху! Кху-у!!» — рвалось из глоток прыгающих высоко танцоров. «Кху! Кху-у!» Мечи кроваво сверкали в багряном зареве пылавших костров.
А со всех сторон из разверстых ртов монгольских воинов летела неистовая ликующая песня:
Субэдэй смахнул натаявшую слезу, его «панцирная» душа, нежданно растроганная, ждала участия и тепла.
— Ойе, Алсу! — Он нетерпеливо щёлкнул пальцами.
Из-за тяжёлого узорчатого края ковра тотчас показалось юное лицо кипчанки Алсу с подчернёнными, протянутыми до висков бровями. Девушка собралась в комок, будто ожидая удара, но увидев на тёмном, как седельная кожа, лице подобие улыбки, а в глазах рыжую искру желания, поспешила навстречу, упала ниц, обняв руками ноги своего господина.
…Теперь багатур не сердился на своего улана Ухэ, настоявшего поставить на холме «весёлую» юрту. «Всё верно… так было всегда…»
Испокон веков лучшие из рабынь становились наложницами и скрашивали своей плотью, танцами и певучими голосами скоротечные пиры и гульбища прославленных воинов. С утра эти «пташки» отсыпались, днём объедались восточными сластями, занимались кройкой и вышивкой, играли между собой в азартные игры, а к сумеркам «чистили пёрышки»… Натирали друг дружку маслами, расписывали китайской тушью глаза и брови, накладывали румяна и белила и накусывали чуть не до крови губы, чтобы те подпухли сродни цветочным бутонам и стали ярче спелой брусники.
Алсу наконец подняла на багатура свои чёрные, как смородина, глаза. Страшен был Субэдэй — угрюмый и непобедимый полководец Чингизхана. В орде никто толком не знал, сколько ему лет… Когда-то давно, будучи молодым, он был тяжело ранен… тангутский[127] меч едва не рассёк его до седла; левая рука с тех пор осталась скрюченной, как кочерга, и усохла. Лицо его бороздил через бровь бурый кривой рубец; выбитый глаз затянулся пучком глубоких морщин, зато другой был всегда широко раскрыт и хищно взирал на мир.
— Приход твой да будет к счастью, хазрет[128], — прошептала Алсу. — Как прошёл день? Удачной ли была охота? — заученно стала повторять она и, наперёд зная желания старика, принялась разминать его заскорузлые жёлтые пятки. — Я скучала… устала ждать. Почему долго не приходил?
— Э-э… слова твои сладки, как халва, но есть ли в них хоть песчинка правды? — Старик закряхтел, с напускной суровостью погрозил пальцем, злорадный зелёный огонёк вспыхнул в его оке. — Что ты таращишься на меня, как сова из дупла? Разве не так?
— Хазрет!.. — Девушка посмотрела на багатура глазами рассерженной рыси, но тут же заговорила тихим жалобным голосом: — Я ли не ублажаю тебя, сердар[129]? Я ли не жду тебя долгими ночами?..
— Ладно, уймись. — Субэдэй потрепал её за атласную щёку. — И гонец скорби может принести радостную весть. Дай-ка мне мяса… Плесни унны[130] в пиалы… выпей со мной за победу мечей Кагана…
Кипчанка провела тонкими пальцами по глазам, изогнулась гибким станом к очагу… А Субэдэй, как тигр, оскалился, почуяв близкое тёплое дыхание ароматной кожи; глаз заискрился от предвкушения… видя, как натянуто вздрогнула и качнулась под газовым шёлком упругая юная грудь.
— Что выберешь, хазрет? — Наложница, стараясь всячески угодить, кивнула на яства. На ковре, устланном китайскими циновками, стояли серебряные блюда: тут было и запечённое на углях мясо молодой кобылицы, и пятнистого оленя, и сайгачьи[131] тушёные языки, и бараньи головы, и копчёные рёбра, искусно справленные по восточным рецептам рабом Саклабом. На других подносах стояли аланские кувшины с кумысом, айраном, красным персидским вином и монгольской водкой — унной, которую сами кочевники называли «хитрая вода». Она опьяняла не вдруг и мягко, точно кралась к голове на кошачьих лапах, но после третьей пиалы редкий воин мог устоять на ногах… Были тут и спелые фрукты из далёких южных краёв, доставленные гонцами, скакавшими много дней от «харагу» к «харагу»[132] на сменных конях… И странно было видеть такое изобилие в этой дикой степи, где бродили лишь табуны лошадей да рыскали волки.
[124] «Яса», или «Ясак» — сборник записанных постановлений и изречений Чингизхана, долго служивший для монголов кодексом законов. Ныне «Яса» совершенно забыта, и от неё сохранились только незначительные отрывки.
[127] Тангутское царство — одна из областей северо-западного Китая, покорённая Чингизханом.
[128] Государь (тюрк.).
[129] Господин, начальник (тюрк.).
[130] Монгольская водка.
[131] Сайгак — среднеазиатская антилопа.
[132] Слово «караул» заимствовано из монгольского языка, произошло от слова «харау», или «харагу», что означает: охрана, защита, застава.