— Ну, — сказал он сам себе, и какой-то клочок прежнего Ки Йенси вяло закопошился в нем, пытаясь выйти на свет. — Надо будет продать себя подороже, только и всего. В полдень пленников развязали и, под строгой охраной людей с жесткими лицами, увешанных разнообразным оружием, позволили им поразмять затекшие мускулы, дали понемногу плохой пищи и воды и предоставили справить нужду. Затем всех вновь повязали и подвесили на бока терпеливых ванок. Когда, наконец, скорбная процессия вступила на мощеные улицы городка, проехав сквозь мрачные ворота с толстыми створками и бдительными часовыми, вооруженными алебардами наизготовку, Йенси, несмотря на свое положение и все его неудобства, уже почти задремал. Он дал провезти себя по тенистым улицам, отсутствующе подмечая безразличные лица, созерцающие караван, дал себя развязать и столкнуть вниз по каменным ступеням, и таким образом оказался в камере с дурно пахнущей соломой, где он растянулся во всю длину и заснул.
Проснулся он от того, что громкий голос кричал:
— Я вам покажу, свора недоделанных паршивцев! Вы не смеете так со мной поступать!
Опыт Ки Йенси, набранный за время скитаний по измерениям, слишком ясно подсказывал, что не только смеют, но и непременно поступят, да чего там — уже поступили. Поэтому он перекатился на спину, сел, сглотнул, скорчил рожу и закричал:
— Умолкни, приятель, я спать хочу.
В камере было полутемно, только в одном углу вызывающе яркий солнечный свет лился сквозь высоко расположенное зарешеченное окно. Пыль, грязная солома, несколько разбросанных по полу коричнево-черных костей и позеленевшая хлебная корка составляли всю обстановку.
Высокий жалобный голос смолк. Потом, с очень большой осторожностью, произнес:
— Кто ты? Я тебя понимаю. А ты меня понимаешь?
— Конечно, конечно, — ответил Йенси. — Я побит…
— А меня пока не били. Но как… я хочу сказать, все эти типы треплются на каком-то жаргоне, в который я не врубаюсь.
Йенси вспомнил про обруч-переводчик. Тот плотно охватывал его голову, зарылся в волосах и, похоже, никакие побои его не повредили. Мысль об этом странным образом утешила Йенси. Значит, у него есть одно преимущество. Он должен им как следует воспользоваться.
— Как видно, я где-то подцепил знание твоего языка, — ответил он незнакомцу.
— Ну? — человек в соседней камере, должно быть, прижался к решетке, потому что Йенси слышал лязг каждый раз, когда тот двигался. — Как это может быть? Место, откуда я родом, очень далеко отсюда.
— Мое тоже, — кратко ответил Йенси и положил руки на переводчик. Когда человек вновь заговорил, он приподнял обруч.
— Я просто интересуюсь, — сказал этот человек. — Мне все это прямо… Может, ты знаешь, где находится Олд-Кентроуд?
Слова оставались совершенно понятны Йенси даже после того, как он снял обруч переводчика. Впрочем, он тут же снова его надел, не желая расстаться с ним по какой-либо случайности.
— Знаю. Только что теперь в этом проку? Что это за место? Куда нас везут? И что происходит?
— Придержи лошадок, кореш! Если б я все это знал — я бы вмиг… стоп! Снова сюда идут эти козлы. Звон подбитых сталью подошв по камню заставил Йенси подняться. Он скатился с соломы и приник к решетке. Немного спустя соседняя решетка загремела, послышался звук возни, посыпались сочные проклятья и наконец последний удар возвестил о появлении его нового знакомого — подвешенным вверх ногами, словно туша, за лодыжки и запястья. Его волосы подметали каменный пол. Стражники, мрачные, безразличные люди в мешковатых коричневых одеяниях, схваченных у талии широкими поясами, с которых свисали длинные ножи, дубины и топоры с короткими рукоятками, тащили пленника с таким видом, будто он и впрямь был всего лишь куском говядины. Это был молодой шатен среднего роста, с довольно длинной прической и резкими, но в целом приятными чертами. И был он голым, как перст, а коричневые заросли у него на груди — мокрыми. Один глаз у него был подбит. Так, в бессознательном состоянии, его и уволокли.
Йенси вновь опустился на солому и погрузился в раздумья. Стало быть, этот бедолага прибыл с Земли, с той Земли, которую знал Йенси. Чего же от него хотели? И зачем здесь сам Йенси? Йенси знал ответ. Он был до боли очевиден, однако Йенси всячески уклонялся от него, не допуская ответ в сознание.
В течение всего заключения Йенси неплохо кормили. А он хорошо ел. Он отлично понимал, зачем его кормят, и твердо решил поддерживать себя в форме, как и хотели его тюремщики, а когда настанет время — обратить эту форму против них. Однажды днем — ибо солнце насмешливо сияло в том единственном углу камеры, куда проникали его лучи — стражники принесли ему еду, и с ними явился человек, одетый в кольчугу, с длинным мечом на поясе и заткнутым за этот пояс револьвером. Йенси с острым сожалением вспомнил об Олане.
— Умеешь работать мечом, топором, секирой? — отрывисто осведомился пришедший.
Йенси поглядел на него. Ему ответил твердый взгляд человека с твердыми линиями лица, тонкогубым ртом и выражением того, кто привык хорошо делать свое дело.
— Нет, — ответил Ки Йенси.
— Ну, неважно. Тебе дадут то, что надлежит. Ты в порядке? Не болен?
— Нет. Не болен.
Человек не улыбнулся, но выражение его лица неуловимо изменилось.
— Все мы должны жить, сынок, и всем приходится умирать раньше или позже. Тебе дадут отвести душу — последняя ночь: пища, вино, женщины, песни. Не бойся, мы хорошо заботимся о своей собственности.
— Да, — согласился Йенси. — Я и не сомневаюсь.
Человек достал блокнот — обычная бумага, в обычной обложке — и карандаш.
— Как зовут?