Смена. 12 часов с медсестрой из онкологического отделения: события, переживания и пациенты, отвоеванные у болезни: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я складываю чистый листок бумаги в четыре раза, после чего достаю ручку и обвожу образовавшиеся складки – получаются четыре прямоугольника, по одному на каждого пациента, плюс пустой прямоугольник для четвертого, если он соизволит появиться. Вверху каждого прямоугольника я пишу номер палаты, а также имя и фамилию пациента. После этого я рисую таблицу для записи лабораторных показателей и вписываю аббревиатуры для капельниц. Каким бы странным мне все это ни казалось изначально, теперь я уже ко всему привыкла. ТКХ – это трехпросветный катетер Хикмана, который устанавливается в верхней части грудной клетки на все время пребывания в больнице. ПИЦК – периферически имплантируемый центральный катетер – также ставится надолго, только на этот раз в предплечье пациента. Временные капельницы я помечаю как «пер», потому что их канюли устанавливаются в периферические вены, которые запросто можно разглядеть у себя на руке или ладони.

Раньше для каждого пациента мне нужно было по отдельному листку, однако теперь хватает и четверти. Распечатки электронных файлов я также ношу с собой, однако этот одностраничный документ единственный в своем роде. Тут достаточно места – во всяком случае, я на это рассчитываю, – чтобы записать все, что случится во время дежурства, в том числе информацию, которую мне забыть ну никак нельзя: отметить, что звонил врач, чтобы сказать, когда пациента можно будет отправить на томографию, записать номер телефона смятенного мужа или жены, название найденной бактериальной культуры, хорошие или плохие результаты анализов, а также последние предписания практикантов или врачей.

Если же этого небольшого прямоугольника белой бумаги оказывается недостаточно, чтобы записать все необходимое, то сразу становится понятно – день явно не задался.

2

Отчет

Остальные вышедшие на дневное дежурство медсестры, подобно мне одетые в белые медицинские костюмы, уже сидят в конференц-зале. Я вижу блондинку Эми, а также Катерину, одну из наших бывалых медсестер, которые вкалывают на двух работах. Их бунт против системы выражается в ярких футболках с длинными рукавами, которые они надевают под белую больничную блузку.

Сьюзи, одна из наших новеньких, тоже здесь, и ее упругие кудри прыгают вверх-вниз, когда она кивает головой или что-то пишет. Я знаю, что у Рэнди, нашего нового медбрата, тоже сегодня дежурство, однако он предпочитает делать отчет в более тихом и спокойном месте. Тишина порой идет на пользу, однако сегодня мне нужно общение.

Тут и Нора, вместе с которой порой приятно работать, однако мне не нравится ее язвительность, а также Дот, чей хриплый смех заядлой курильщицы необъяснимым образом меня подбадривает. Дот сложно чем-либо смутить.

Наконец я вижу и свою подругу Бет, которая лет на десять младше меня, и ее уже давно перестало тошнить по дороге на работу. Ее волосы аккуратно подстрижены чуть выше плеч. Ее очки в проволочной оправе вспыхивают, когда она, заприметив меня, улыбается и машет рукой, не переставая при этом слушать и писать.

Мы называем все это «отчет». Все медсестры сидят, сосредоточенные, со своим радиотелефоном у уха, и записывают происшествия, уровень белых кровяных телец, процедуры прохождения химиотерапии, проблемы, которые нам предстоит решить. Это внутреннее помещение, лишенное окон. На столе рядом с небольшой стопкой одноразовых пенопластовых стаканчиков стоит наполовину полная бутылка диетической колы, оставшаяся после ночного дежурства или бог знает когда. Газировка наверняка вся выдохлась, однако я уверена, что сегодня ее все равно непременно кто-нибудь выпьет.

Каждая медсестра ближе к концу своей смены записывает на телефон устный отчет по каждому из своих пациентов, и когда слушаешь их, то порой создается впечатление, что попал на поэтический конкурс. Все повествования начинаются с одной и той же информации: имя, возраст, диагноз, но продолжает его каждая медсестра в своем собственном стиле, уделяя особое внимание тем или иным деталям. Мы ведь, в конце концов, тоже люди. Некоторые медсестры стараются первым делом обсудить самые важные вопросы, в то время как другие предпочитают описать все, что в норме, прежде чем перейти к реальной проблеме. С онкологическими же пациентами, как правило, всегда есть какие-то проблемы. Кроме того, некоторые медсестры стараются узнать о пациенте как можно больше, в то время как другие предпочитают ограничиться самым минимумом, и зачитываемый нами отчет отражает наши наклонности. Катерина славится отчетами, которые звучат, словно хокку. Бет любит поразглагольствовать. Я же пытаюсь быть краткой, затем ловлю себя на том, что перескакиваю с одного на другое, а потом и вовсе начинаю переживать, что из-за чрезмерного самоконтроля могла упустить какую-то важную деталь.

Отчеты составляются всегда с использованием нашего особого медицинского жаргона, который включает в себя различные сокращения и трудновыговариваемые названия, но это позволяет нам изложить все события в доступной для понимания любому медработнику форме.

«Лиза Смит, ну ты ее знаешь, десятый день СНР, тошнота и рвота, не поддающиеся лечению. Мы пробуем лоразепам, и он вроде как помогает, однако из-за него она отключается». Перевод: десятый день после пересадки стволовых клеток от совместимого неродственного донора.

«У Боба Джонса грибковая пневмония. Он никак не мог перестать курить, а мы не можем дать ему амфо, так как у него на него аллергия». Амфотерицин B – сильнодействующий, однако крайне токсичный противогрибковый препарат.

«Диана Доу, день двадцать четвертый, аутоиммунное и… сейчас гляну… ее АЧН – Господи! – ее АЧН уже снова в норме, восемьсот. Отправляем ее домой». АЧН – это абсолютное число нейтрофилов (один из типов лейкоцитов), показатель, определяющий функциональность иммунной системы.

Запись отчетов на телефон – крайне эффективное нововведение. В старые добрые времена медсестры рассказывали все это друг другу лично, из-за чего при пересменке пациенты оставались без присмотра. Благодаря записанным на телефон отчетам, личного присутствия заканчивающих дежурство медсестер не требуется, и пока вновь прибывшие слушают отчеты, остальные продолжают ухаживать за пациентами. В записи, однако, теряются различные нюансы. Скорченная гримаса или нахмуренные брови могут передать ощущение, связанное с уходом за конкретным пациентом. Записанный отчет передает все детали о состоянии пациента, однако далеко не всегда позволяет понять, что именно этот пациент из себя представляет.

В некоторых больницах начинают проводить пересменку прямо в палате с участием обеих медсестер и пациента. Идея в том, чтобы сделать больного полноценным участником медицинского ухода за ним, а также облегчить для него переход от одной медсестры к другой. Как по мне, так звучит довольно неплохо, равно как и идея разрешать пациентам читать содержание своей медкарты. Однако как насчет пациентов, которые предпочитают знать ситуацию только в общих чертах, так как все эти медицинские подробности вызывают у них сильное беспокойство? Лечение рака – это не какое-то там удаление желчного пузыря: одни пациенты хотят знать все в мельчайших деталях, в то время как другие предпочитают оставаться в максимально возможном неведении.

Приведет ли такой подход к тому, что пациенты будут в реальном времени узнавать всю актуальную медицинскую информацию про себя, или же мы будем целенаправленно что-то скрывать, продумав целую систему уловок? Знание – сила, но в каком количестве и в какой ситуации это справедливо для каждого отдельного пациента?

Кроме того, есть и другие, второстепенные «секреты», о которых мы, медсестры, предпочитаем умалчивать: о том, например, что считаем пациента нытиком, что его жена с подозрением относится ко всему, что мы делаем, что навещающие пациента родственники вечно хотят с нами поболтать, отвлекая нас от работы. Следует ли включать такие жалобы в отчет? Подобная откровенность не только позволяет высказаться – она напоминает нам, что пациент является живым человеком. С другой стороны, возможно, если проводить пересменку в одной палате с пациентом, это послужит еще лучшим напоминанием о его человеческой природе?

Я набираю на телефоне номер голосового ящика и, подготовив ручку, ввожу свой код доступа (подразумевается, что все сообщения хранятся не в самом телефоне, а на сервере, доступ к которому можно получить с каждого телефона, – это вполне логично, так как за пациентами ухаживают разные медсестры).

Я слышу голос Энди, дежурившей ночью, – она рассказывает про наших пациентов. Когда подопечные одной медсестры передаются другой, как это произошло сегодня утром со мной, то слушать отчет гораздо проще. К сожалению, такое возможно не всегда, так как суммарное количество пациентов и персонала может заметно меняться день ото дня. У Ричарда Хэмптона, семидесятипятилетнего мужчины с лимфомой, проблемы с дыханием и периодическая дезориентация. Проще говоря, он больной раком старик и дела его плохи. Я записываю, как прошла его ночь. Результаты ежедневных анализов не вызывают никаких опасений – все лабораторные показатели более-менее в норме, однако мне сложно представить, чем вообще мы можем ему помочь. В моей распечатке указан список его медикаментов, но Энди не упоминает никакого конкретного плана лечения. Судя по всему, – если не считать, что у него рак, он не может дышать без кислорода и не всегда понимает, где находится, – с ним все в порядке. Я вздыхаю про себя – паршивая все-таки штука рак – и вбиваю номер, соответствующий моему следующему пациенту.

Это Дороти Вебб, которую любят все, потому что она очень дружелюбная и потому что в ее палате есть ваза с конфетами. Дороти пятьдесят семь, и она поступила к нам с лейкемией. После проведенной химиотерапии пошла на поправку, но мы продержим ее в больнице до тех пор, пока ее иммунная система не стабилизируется достаточно для отправки домой. Следующие полгода или около того она будет приходить раз в несколько недель так называемую закрепляющую химиотерапию: получать «ударную дозу» противораковых препаратов, чтобы продлить ремиссию. На сегодняшний день обо всем этом еще рано говорить. Хотя Дороти уже буквально сходит с ума от ожидания, пока ее состояние без изменений.

Шейла Филдс, моя третья пациентка, – настоящая темная лошадка. Она поступила сегодня в три ночи из другой больницы, как оказалось, с нарушением свертываемости крови – так вот к чему был «антифосфолипидный синдром».

Наш этаж специализируется на гематологии и онкологии. И заболевания крови, такие как у Шейлы, и различные виды рака крови, например лимфома и лейкемия, считаются проблемами гематологии – раздела медицины, изучающего болезни крови и их лечение. Рак крови вместе с объемными опухолями (к примеру, при раке легких, молочной железы или печени) также относится и к «онкологии», а некоторые врачи и вовсе называют лейкемию и лимфому «жидкими опухолями». Шейла – это возможность немного «отдохнуть» от рака, а также узнать что-то новое. Как и другие, я частенько забываю, что «гематология/онкология» – наша специализация – включает в себя болезни крови всех мастей. Кровь – это кажется проще некуда: порез кровоточит, потом затягивается, эритроциты переносят кислород. Однако у некоторых людей кровь бывает с серьезными и опасными дефектами, и Шейла может быть одной из таких людей.

Я выключаю телефон и пробегаюсь по своим записям – все выглядит как надо. Настенные часы показывают половину восьмого. Мне нужно поскорее разыскать Энди – ей явно не терпится отправиться домой спать.

Она ждет меня на сестринском посту. Молодая и хорошенькая, ее густые черные волосы собраны в пучок, а легкий изгиб изящной шеи выдает усталость. Она похожа на поникший цветок.

– Все без изменений?

– Агааа, – говорит она, пытаясь сдержать зевоту.

– АЧН Дороти еще не прислали.

Это про анализ на абсолютное число нейтрофилов, особенного типа лейкоцитов, играющих ключевую роль в борьбе с инфекциями. Чтобы мы могли отпустить Дороти домой, уровень ее нейтрофилов должен снова повыситься до нормального значения.

– Бедный Ричард Хэмптон – не знаю, что они собираются с ним делать.