Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

4) что он будет постоянно испрашивать мнений у совета военного и вместе гражданского, членов которого назначит само собрание, что без согласия этого совета он не будет издавать ни одного указа, касающегося сколько-нибудь важного дела, что вообще он будет вести себя умеренно, как то прилично судье израильскому, избранному Богом, а не как свойственно действовать тирану, не будет присваивать себе абсолютную власть и будет иметь ввиду те позорные действия, свидетелями которых была Франция и которые произошли вследствие злоупотреблений так называемой абсолютной власти, несправедливо и беззаконно установленной в ней;

5) что он не станет переменять, низлагать и назначать губернаторов без согласия той провинции или того города, где они существуют, не станет вмешиваться и в судебные дела;

6) что для уголовных дел он вправе открывать новые суды в тех местах, где их не существует, но лично не будет ни решать дел, ни вызывать к себе стороны на суд;

7) что он назначит для ведения финансовых дел двух советников, которые обязаны каждый месяц или каждые четыре месяца отдавать отчет в своих действиях совету и окончательно генеральному собранию;

8) и что, наконец, он не будет ставить в города гарнизон против воли и желания жителей[1680].

Акт, составленный собранием, был немедленно же отправлен к Конде, который находился тогда в Базеле. Конде согласился на все условия, предложенные ему собранием, и принял звание протектора, но не мог лично явиться во Францию командовать войсками. Он успешно работал над формированием армии в Германии. Собрание было вынуждено поэтому искать временного начальника для Лангедока и соседних областей, который занял бы место наместника Конде. Собранию было нетрудно найти подобное лицо: Данвиль сам явился претендентом на это место. В своем письме от 1 августа, адресованном к собранию, он предлагал гугенотам союз с тою целью, чтобы общими усилиями добиться реформы в государстве, и просил прислать к нему послов для переговоров[1681]. Собранию предстояло теперь решить один из важнейших вопросов, от такого или иного решения которого зависел в значительной мере исход борьбы, начатой гугенотами против правительства. Присоединение Данвиля к гугенотам означало присоединение к гугенотской партии всех тех сил, которые находились в распоряжении Данвиля, присоединение и всей партии политиков и «данвилистов», как называли в то время приверженцев маршала. Но Данвиль был католик, его руки были обагрены кровью гугенотов, а союз к с католиками был в глазах рьяных последователей кальвинизма, ревниво оберегавших принципы нетерпимости, завещанные им основателем их церкви, равносилен осквернению и поруганию церкви. Еще в то время, когда Лану предложил гугенотам вступить в союз с Алансоном и его приверженцами, Дюплесси-Морнэ протестовал против подобного союза, советовал Лану не смешивать дела религии с делом герцога Алансона[1682], доказывал, что «дело людей религии, дело божественное, потеряет многое, если смешать его с людским делом», что «союз подобного рода повлечет за собою упадок благочестия и добрых нравов»[1683]. Но тогда это противодействие, высказываемое многими, было побеждено большинством, принадлежавшим к политической фракции гугенотов. Теперь новое предложение союза вызвало новую борьбу в среде самого собрания, борьбу тем более горячую и сильную, что лица, протестовавшие против союза, находили опору в женевских протестантах, не одобрявших подобного союза[1684].

Едва только было прочитано письмо Данвиля, и собрание приступило к его обсуждению, как представители чисто религиозной фракции гугенотской партии напали самым ожесточенным образом на проект соглашения. «Подобный союз, — говорили они, — крайне опасен для гугенотов; примеры, взятые из Священного Писания, ясно показывают всю пагубность союзов с людьми иной религии. Да и сам Бог прямо запрещает подобные союзы, а его пророки не раз грозили тем, кто соединится с идолопоклонниками. Если мы примем этот союз, то отступим от благочестия, отвергнем опыты недавнего прошлого. Разве не вследствие союза с иноверцами произошли ужасы парижской резни? Вступить в новый союз с политиками, людьми иной религии, значит проложить путь к бесконечным действиям». Они указывали на характер и нравы Данвиля, на то от какого отца он родился, на многочисленные примеры его действий, вредных для церквей Лангедока, на его нечестивые страсти, осуждаемые церковью, доказывали, что цель Данвиля не приобретение свободы, а удовлетворение личного честолюбия, что он погубит кальвинистов, чтобы проложить себе путь[1685].

Но политическую фракцию, которой принадлежало большинство голосов в собрании и притом голосов пользовавшихся значением, стоявших во главе движения[1686], все эти аргументы не производили впечатления. Она решилась провести союз во что бы то ни стало, видела в нем важнейший залог успеха. Речи ярых кальвинистов не изменили ее решимости и заставили ее лишь откровенно высказаться. «Мы не видим ничего вредного в этом союзе, — говорили ее представители, — Германия и Швейцария представляют немало примеров, доказывающих, что лица самых разнородных религий мирно уживаются в одном и том же государстве». Наконец, «дело идет теперь не столько о религии, сколько о свободе, а это касается не менее католиков, как и кальвинистов»[1687]. «Этот союз не только ослабит силы могущественного врага, но и обратит в пользу дела религии дружественные силы, и результатом его будет присоединение больших и важных городов, возможность вести войну под предводительством знаменитого и могущественного человека, и одержать блистательную победу»[1688].

Положение Данвиля было пущено на голоса, и большинство высказалось в его пользу. Чтобы успокоить меньшинство, заявившее, что оно не получало полномочий по этому делу, собрание постановило дать членам меньшинства письма, снимающие с них ответственность за принятое решение[1689]. В то же время оно отправило к Данвилю Клозонна и Сен-Ромена для переговоров с ним.

Переговоры привели к удовлетворительному результату: Данвиль дал торжественное обещание выполнить все условия, предложенные ему собранием. Он обязал разрешить гугенотам совершать богослужение во всех подвластных ему городах и не дозволять католикам совершать своего богослужения в городах гугенотских; советоваться во всех важных делах и особенно финансовых с особым комитетом, состоящим из шести или восьми лиц; обещал не назначать своею властью членов совета, так же как и генерального контролера и сборщика податей, а принимать тех, которые будут избраны Штатами; соглашался передать гугенотам несколько городов (bonnes villes) в виде залога и не производить собственностью властью никаких реформ в городах, занятых гугенотами[1690]. В вознаграждение за это Данвиль был провозглашен губернатором и наместником короля в Лангедоке и обязан был заботиться о сохранении государства и короны в отсутствие принца Конде. Собрание обязало военачальников, капитанов, солдат и чиновников, исповедующих кальвинистскую религию, оказывать полное повиновение всем приказам нового вождя (chef). Кроме того, ему назначили особенное жалованье и дали отряд телохранителей[1691].

Союз гугенотов с партиею политиков и Данвилем стал теперь фактом, и правительство увидело, какую ошибку совершило оно, допустив возможность образования этого союза, ускорив его. Екатерина Медичи пыталась разрушить этот союз, но ее усилия оказались бесплодными. Письмо маршала Монморанси, написанное им из Бастилии к брату, письмо, в котором он умолял Данвиля бросить начатое дело, так как оно будет стоить жизни и ему, и маршалу Косе[1692], не произвели никакого впечатления на Данвиля, не заставили разорвать заключенный им с гугенотами союз; он знал цену подобным письмам, был уверен, что они написаны под диктовку самого правительства[1693].

Заявления послов, посланных из Рошели и западных областей еще в июне месяце, речь Попелиньера[1694] в пользу мэра не заставили собрание изменить свое решение, и Екатерина Медичи, приказавшая освободить этих послов, захваченных в плен во время переезда в Милло[1695], рассчитывавшая на их влияние, ошиблась в расчетах. Собрание отвергло предложения послов и вотировало манифест об объявлении войны. 9 августа оно выпустило заявление о причинных, заставивших гугенотов взяться за оружие. «Мы беремся за оружие не с целью возбудить смуты и волнение в государстве, а с целью сохранения нашей жизни и нашего имущества, сохранения свободы совести». И они объявляли, что не положат оружия, пока не будет произведена реформа в государстве, пока не будут созваны Генеральные штаты, на которых должны быть рассмотрены вопросы, касающиеся всех тех жестокостей, которые вытерпели гугеноты благодаря господству дурных советников[1696]. В тоже время оно отправило в Рошель послание с извещением о принятых решениях, с просьбою не отделять своих интересов от общего дела[1697].

Изданием манифеста собрание завершило свои работы. Заседания закрылись, собрание разошлось, и во всем Лангедоке, как и вообще на юге борьба разгорелась с новою силою, и в руки гугенотов попадала одна крепость за другою[1698].

А между тем в области Пуату и соседних с нею, с которыми так недавно Екатерина Медичи заключила перемирие, начались вновь военные действия.

И здесь, как и во всех других случаях, само правительство побудило жителей взяться за оружие.

Перемирие, заключенное в Тере, не только не ослабило тех волнений, ареною которых была Рошель, а, напротив, еще более усилило их. Разлад и споры, с одной стороны, между теми, кто настаивал на заключении мира и поддерживал правительство, и теми, кто видел в этом перемирии ловушку, а с другой стороны, между партиею, враждебно относившеюся к знати, и дворянами, усиливалось все более и более. Похвалы, которые расточала партия монархистов двору, возбуждали сильное раздражение в защитниках войны во что бы то ни стало и заставляли их еще с большею горячностью протестовать против перемирия. «Теперь не время слагать оружия, — кричали они, — не время выслушивать предложения о мире, так как тот мир, в котором чувствуется надобность, может быть лишь результатом успешной войны. Конвенция в Тере дает только мнимые выгоды; ее продолжительность находится в полной зависимости от интересов двора, а условия ее послужат только покрывалом для подготовления втайне новых ударов, направленных против конфедерации»[1699].

При таком настроении умов малейший неосторожный шаг со стороны правительства мог повлечь за собою сильный взрыв негодования, мог возбудить вновь восстание, которое удалось прекратить лишь с большим трудом. А правительство сделало такой шаг, и как-то уже раз было, его вызвала партия монархистов. Новый мэр Тексье (Texier), заместивший Жака Анри, вошел в сношения с агентами регентши с целью сдать город в руки правительства и ввести в него ночью королевский гарнизон. Он мог вести дело заговора с большою надеждою на успех: его радикальный образ мыслей и радикальные речи побудили жителей Рошели избрать его мэром; они видели в нем энергического защитника вольностей города. Ни малейшее подозрение не могло, поэтому, возникнуть в умах рошельцев. Тексье воспользовался всеми выгодами своего положения. Он снял слепок с ключей от городских ворот и отправил его в Ниор к коменданту крепости, католику и роялисту. Но на дороге в Ниор посланный был схвачен и привезен в Рошель: один из сообщников Тексье выдал своего товарища. Страшное волнение началось в городе, и партия, стоявшая за войну, торжествовала победу: все ее предсказания сбылись. К мэру была приставлена стража, обязанная следить за всеми его действиями. Его уверениям, что цель его заключалась в том, чтобы привлечь обманом католиков к Рошели и затем истребить их, не поверил никто[1700]. Новые посольства и в Рошель, и к Лану, присылаемые регентшею, подкрепляли недоверие жителей Рошели, а тот факт, что Лану предлагали от имени регентши деньги, чтобы отвлечь от союза с Рошелью[1701], еще более увеличивал подозрительность, усиливал волнения.

Для Лану, который работал тогда над укреплением крепостей в Пуату, подобные волнения послужили новым предлогом вступить на тот путь, с которого он должен был сойти, будучи вынужден заключить перемирие с властью. Письмо, полученное им от принца Конде, письмо, в котором Конде советует жителям твердо держаться общего дела и просит их прислать ему денег для найма солдат[1702], давало ему в руки новый аргумент в пользу войны. 19 августа, немедленно после получения известия о заговоре Тексье, он явился в Рошель и тотчас же созвал членов городского совета в залу Сен-Ион; а между тем стал рассказывать жителям, что у него имеются верные сведения о заговоре, который составлен правительством, что католическая армия уже собрана и что она готова напасть на Рошель. Его рассказы навели ужасы на жителей, немедленно же была повсюду установлена стража, и все подозрительные личности были изгнаны из города[1703]. Умы были теперь достаточно подготовлены. И для Лану не стоило большого труда увлечь за собою вече, заставить Рошель выполнить просьбу Конде, а главное — ослабить вражду буржуазии к дворянам, которые в настоящую минуту должны были явиться важнейшими деятелями и поведение которых не было запятнано изменою, как было запятнано ею поведение буржуазии.

Между тем члены совета собрались в залу заседаний совета, и Лану начал свою речь[1704]. Он горячо нападал на жителей Рошели за то, что они поделились на факции, что они вечно враждуют друг с другом и не заботятся об общем деле. «Ваши раздоры, — говорил он, — оказывают большую услугу врагу, а если он узнает, что вы подозреваете постоянно дворян, обвиняет их, и что дворяне в свою очередь недовольны вами, вашим дурным обращением с ними, то сделается еще сильнее». Разъединение даст врагу возможность уничтожить город, и только при соглашении, при тесном союзе можно будет дать ему отпор. В самом деле, что происходило в городе? «Повсюду только и слышались жалобы, неудовольствия, ложные слухи, распространяемые в городе с целью дискредитировать тех, кто со всем возможным рвением работает на общую пользу, и я знаю многих дворян, людей честных и храбрых, которые жаловались мне, и жаловались вполне основательно, на то дурное обращение, которому они подвергаются в Рошели со стороны некоторых ее обитателей. Были даже случаи, что их не впускали в город, когда они возвращались с войны». К чему может повести подобное поведение, какое мнение составят о конфедерации? «Разве уже не ходит среди католической армии слух о том, что как только знать отправится на войну, вы не позволяете ей возвращаться назад, запираете ворота?» А между тем, «можно ли подозревать дворян, после того, как они дали столько примеров верности делу? Разве они не пользовались бы всеми благами счастья. Если бы перешли в лагерь католиков? А я сам? Я мог бы претендовать на самое высокое положение, если бы захотел продавать мои услуги. Мне делали самые блестящие предложения, и чтобы получить их, мне стоило или переселиться в Англию, или разорвать связь с моими братьями! Но блеск почестей и богатств никогда еще не ослеплял ни моего зрения, ни моего ума! Напротив, когда я всматриваюсь в ваши отношения к другим, — я не знаю, что и подумать! Я нахожу вас сильно охладевшими ко всему, что касается до войны, не вижу той пылкости, которую я встречал в вас прежде. Вы все (члены совета) — люди хорошие, но есть в городе много других, которые отказались вести войну и в то же время осуждают тех, кто продолжает ее, и все это под тем предлогом, что они желают мира. Мир — дело хорошее, но мы должны добиться такого мира, который служил бы к чести Божией, к успокоению и облегчению всех. Я боюсь, что мы далеки еще от подобного мира: переговоры с мадам Бонневаль[1705] доказывают это».

Затем, обращаясь к мэру, он сказал, что ему как главе города необходимо строго следить за всеми этими жалобами и ложными слухами, употреблять все усилия для уничтожения их вредного влияния, так как в противном случае они могут повлечь за собою гибель и города, и всех гугенотов. В заключение он потребовал решительного ответа от Рошели, намерена ли она действовать заодно с конфедерациею или нет?

Его речь произвела сильное впечатление, и совет, увлеченный его речью, объявил, что Рошель готова вступить на тот путь, на который призывает ее Лану. Он вновь избрал Лану главным вождем в Рошели и соседних областях, признал власть Конде как протектора всех церквей, и вотировал выдачу ему сумм, необходимых для сбора войск в Германии[1706].

Весь труд, все заботы и клятвы Екатерины Медичи пропадали теперь даром; перемирие было отвергнуто, и Рошель готовилась к войне. Напрасно послала Екатерина Медичи в Рошель письмо (29 августа), в котором заявляла о своем удивлении по поводу того, что город волнуется и восстает против ее сына, напрасно предлагала Рошели все выгоды, если она бросит конфедерацию, требовала изгнания дворян и чужестранцев из города, напрасно послала в Рошель посла, — ее письма и письма членов ее двора были встречены с неудовольствием, и жители на вече, созванном по этому поводу, торжественно объявили, что они готовы лучше умереть, чем разъединиться с дворянством[1707]. Лану на приглашение, сделанное послом от имени регентши, явиться к королю, отвечал вежливым отказом[1708].

Дворяне торжествовали победу: по их настоянию народ отрешил от должности, несмотря на протесты мэра, всех тех членов совета, которые вели себя двусмысленно…[1709]

В таком положении находилась Франция, когда получено было, наконец, известие, что Генрих III явился в свое новое королевство. Его ожидали с нетерпением и надеждою люди, державшиеся самых разнородных мнений: ожидала Екатерина Медичи, ожидали и ярые католики, и партия политиков с Данвилем во главе, и многие из умеренных кальвинистов, и герцог Алансон, и король Наваррский. Одни — и это были главным образом умеренные кальвинисты — были твердо убеждены, что с вступлением Генриха III на престол во Франции воцарится мир. Не раз читали они письма и манифесты, в которых новый король уверял своих подданных в своем искреннем желании водворить мир в своем королевстве, залечить раны, нанесенные ему долговременными войнами. Кроме того, они знали, что королю были сделаны представления и от имени протестантских князей, и самим германским императором в пользу мира, знали, что Генрих III сочувственно отнесся к этим просьбам, что он дал обещание послам германских князей простить гугенотов и даже отправил в этом смысле послание в Рошель[1710]. Другие, и это были герцог Алансонский и король Наваррский, ждали от него освобождения из плена, восстановления в своих должностях, надеялись, что новый король удовлетворит их честолюбивым стремлениям. «В День всех святых они все втроем причастились святых тайн, и король Наваррский и герцог Алансон пали на колени и клялись перед королем в своей верности, умоляли его забыть прошлое»[1711]. Маршал Данвиль, несмотря на то что вступил уже в открытый союз с гугенотами, готов был порвать связи с ними; он надеялся получить от короля все те права, которых его лишила регентша и для восстановления которых он решился было прибегнуть к оружию.

Несмотря на то сильное волнение, которое господствовало в стране, у Генриха III было, таким образом, достаточно средств в руках ослабить и подорвать силы гугенотов. Но Генрих пошел по совершенно противоположному пути и обманул все ожидания, все надежды. Этого мало. На него возлагала большие надежды и вся партия рьяных католиков: она не забыла его подвигов в пользу католицизма, не забыла о его победах при Монконтуре и Жарнаке, смотрела на него как на своего вождя, заранее уже торжествовала победу. Но и она жестоко обманулась в своих ожиданиях, и то, что было известно прежде одному маршалу Таванну — полная неспособность Генриха, пожавшего лавры победителя чужими руками[1712], — стало известным для всех. Обманулась, наконец, в Генрихе и сама мать его, Екатерина Медичи, с нетерпением ждавшая его целых три месяца, поспешившая к нему вместе со всем двором на встречу в Лион, и ее разочарование нанесло ей тем более тяжкий удар, что Генрих был ее любимцем, что она воспитала его по своей системе.

«Король польский, — говорит о нем с пренебрежением Маргарита Валуа, — совершал одни и те же действия в силу одних и тех же причин»[1713], и этими словами произносит над Генрихом самый суровый приговор. Действительно, давно уже не сидела на французском троне личность более ничтожная, более жалкая и, что особенно замечательно, более притязательная, живее, чем кто-либо, сознававшая силу и величие французского короля. Генрих III обладал всеми теми качествами, которые делают из человека посмешище, которые убивают всякое уважение к нему в окружающих его, и не имел ни одного качества, которое могло бы дать ему возможность влиять на людей, повелевать ими. Правда, он обладал обширными познаниями, никогда не расставался с произведением Макиавелли о государе — Екатерина Медичи сумела сильно повлиять с этой стороны на своего сына, — но все эти звания не приводили ни к какому полезному результату, так как у Генриха не было к тому достаточно силы. Это был человек в высшей степени слабохарактерный и непостоянный, развратный и суетный. Капризный по своей натуре, он никогда не был в состоянии предаться исключительно одному какому-нибудь делу. То одно время он вдруг бросал балы и увеселения, занимался с жаром делами, мало спал, вставал рано, работал часто до поздней ночи, то опять кидался в разгар веселья. Устраивал балы, вел развратную жизнь, целые часы проводил в гардеробной комнате, изобретал новые костюмы, имеющие целью поразить людей, сделать величественнее особу короля. Но вот его настроение менялось: он сбрасывал все эти пышные уборы, шел со своими любимцами (mignons) в церковь, или в одежде пилигрима ходил по улицам, переходил из монастыря в монастырь, бичевал себя, чтобы вымолить прощение за свои грехи. Так проводил он иногда целые недели и потом вдруг, без всякого особенного предлога, после бичеванья вновь отдавал свою голову и бороду во власть парикмахера, вдевал в свои уши жемчужные серьги, наряжался в полумужской-полуженский костюм и отправлялся вместе со своими миньонами искать приключений, отдавался женщинам или разъезжал с женою по городу и забирал изо всех домов маленьких собачонок[1714].

То воспитание, какое дала ему его мать, вечная опека, из под которой он не освободился почти до конца дней своей жизни, лесть и похвалы, которыми осыпали его придворные, блестящий двор и женщины, среди которых он проводил целые дни, — все это наложило на Генриха III глубокую, неизгладимую печать. Он стал отличаться непостоянством своего характера уже с первых дней своей юности, и тогда же изнеженность, слабость, любовь к суетным занятиям и спокойной жизни высказывались во всех его поступках. В то время когда его брат, король Карл IX, мечтал о военной славе и покорении Милана или предавался со всею страстью охоте, Генрих Анжу, тогда еще семнадцатилетний мальчик, с жаром занимался тоже охотою, но только другого рода. «Этот принц, — говорит о нем Джованни Корреро, — забавлялся домашнею охотою: ему доставляло удовольствие гоняться за дамами, и раз ему удавалось поймать хоть одну из них, он не так-то скоро оставлял ее»[1715]. А Давила отзывается о нем еще резче, представляет все его действия результатом «чересчур испорченной души»[1716]. Все это принесло свои неизбежные плоды: его здоровье было крайне расстроено, и он утратил и ту небольшую долю храбрости, которой когда-то он отличался. «В настоящее время, — писал о нем в 1572 г. Джованни Микьели, — все его инстинкты храбрости, все великие планы, о которых он говорил, исчезли совершенно; он до того предался праздности, сладострастие до того завладело им, что это приводит многих в изумление. Большую часть времени он проводит среди дам, является к ним раздушенный, с завитыми волосами, с серьгами в ушах и с самыми разнообразными кольцами на руках. Трудно представить, до какой громадной цифры доводит он свои издержки, чтобы одеваться в наилучшие и элегантные рубашки, носить лучшее платье. Он употребляет тысячи способов, чтобы обворожить дам, раздает им ожерелья, стоящие громадных сумм, и получает от них все, чего только захочет. Он — правый глаз и душа королевы-матери, которая не оставляет его ни на минуту: куда бы она ни ехала, где бы ни находилась, — она всегда и его ведет за собою, часто даже и обедает вместе с ним»[1717]. Три года спустя, в 1575 г., когда Генрих был уже королем Франции, тот же посол доносил венецианскому сенату о Генрихе III: «Король обладает, без сомнения, достаточным количеством здравого смысла, и те, кто находится с ним в интимных отношениях, говорят, что у него нет недостатка в честолюбии, но в то же время он слишком добр и обнаруживает сильную склонность к тишине и спокойствию. Говоря по правде, он далеко не отличается тем горячим нравом, который свойствен всем молодым людям и принцам. Он чуждается всякого рода удовольствий и занятий, которые могут утомлять, как, например, охоты, игры в мяч, верховой езды, а также турниров и тому подобных вещей, и представляет в этом отношении полную противоположность и со своим отцом, и со своими братьями. Эта наклонность к изнеженной и спокойной жизни сильно подорвала те надежды, которые возлагали на него как на одного из замечательных военных деятелей, а это ослабило его авторитет, расширило круг влияния его брата, увеличило силы и смелость враждебной ему партии. Во Франции не питают уважения к человеку, который не любит войны, не ищет ее, будет ли то про-стой дворянин или принц[1718].

Понятно, что при том состоянии, в каком находилась тогда Франция, при том настроении умов, которое господствовало в ней, личность, подобная Генриху III, не только не была в состоянии хоть сколько-нибудь улучшить положение дел, оправдать те надежды, которые возлагала на нее Франция, а напротив, еще более ухудшила его. Действительно, с того момента, когда он получил известие о том, что он стал королем Франции, вплоть до самой смерти, этот человек не переставал совершать одну ошибку за другою, отталкивал от себя своими действиями и поведением всех тех, кто готов был искренно поддерживать его, а своим безумным мотовством, разбрасыванием денег во все стороны на самые непроизводительные вещи, на подарки дамам и миньонам, на содержание двора и на свой гардероб, довел свое государство и свою казну до полного истощения, и в самую критическую минуту вынужден был сделаться игрушкою в руках Гизов, отдаться им, чтобы спасти хоть один титул короля. Не прошло и года со времени его возвращения во Францию, как он сделался посмешищем всего народа, удобным предметом, на котором французы могли изощрять свое остроумие. Ни один его шаг, ни один проступок не пропадал даром: сидел ли он за изучением латинской грамматики, отправлялся ли с женою или любимцами в церкви или ловил собак, издавал ли приказ о новом займе и раздавал полученные суммы любимцам, — Париж и вся Франция узнавали об этом, и повсюду уже распевались по этому поводу стишки юмористического содержания[1719]

То было выражением глубокого презрения к личности короля, но французы не ограничились этим одним. Действия и поступки короля вынуждали их к более решительному шагу, чем простое глумление над королем, и не только те, кто колебался еще пристать к гугенотам, но даже многие из тех, которые высказывали искреннее желание поддерживать Генриха, отшатнулись от него и перешли на сторону его врагов. Уже одно бегство его из Польши, бегство крайне позорное и унизительное для человека, на которого возлагалась теперь корона Франции, его продолжительное путешествие, разгульная и развратная жизнь в Венеции и других местах, — и это в то время, когда Франция находилась в крайне опасном состоянии, — могли возбудить сильное неудовольствие, даже презрение в среде верных его подданных. Но это все было ничто в сравнении с тем, что сделал Генрих во Франции. Он отдал герцогу Савойскому Пиньероль, Ла Перуз и Савиллон — три крепости, для завоевания которых было пролито столько французской крови, — и отдал их несмотря на протесты со стороны дворян и высших сановников государства, несмотря на то, что его громко обвиняли в позорной слабости[1720]. То был крайне бесстыдный поступок: сдать эти крепости герцогу Савойскому было равносильно, по мнению знати, закрытию навсегда пути в Италию, закрытию арены для ее военных подвигов, так как эти крепости служили ключом к Италии. Понятно, как сильно раздражал знать подобный шаг со стороны короля, но этим одним он не ограничился. 6 сентября в сопровождении своей матери и брата Генрих вступил в Лион и здесь был встречен дворянством, съехавшимся сюда из разных концов Франции. Эти дворяне ждали хорошего приема, ждали милостей от короля и готовы были идти за него в огонь и воду. Но Генрих принял их гордо и холодно, отнесся к ним как полновластный владыка, старался показать им, что он стоит неизмеримо выше их, и оттолкнул от себя большинство знати, явившейся к нему с поздравлениями и предложениями услуг. В противность обычаям, принятым при дворе, под влиянием внушения своих приближенных, доказывавших ему, что он как король, как представитель божества на земле не должен унижать себя и своего звания сближением, фамильярным обращением со знатью и подданными, что он как абсолютный монарх, по одному желанию которого совершается все в государстве, должен окружать себя возможно большим блеском и пышностью, — он, говорю я, — решился радикально изменить законы придворного этикета. Мало того, что он не принимал толпившуюся в передних знать, запирался со своими миньонами в кабинете и толковал о новом каком-нибудь покрое платья, — он издал новый кодекс правил, определявший самым строгим образом все мелочи в жизни короля, все отношения его к придворным. Так, были назначены лишь определенные дни для приема дворян и других лиц государства, определено и то, кто имеет право входить к королю и в какую комнату и кто не может пользоваться этим правом, наконец, приказано устроить в столовой зале особую эстраду, на которой обедает король и на которой не могут обедать придворные. Вместе с тем Генрих распорядился увеличить до громадной цифры плату за места губернаторов провинций и за другие важные должности с целью доставить их своим людям, которые вполне готовы были подчиниться воле короля, не отличались знатностью рода, не употребляя для этого посредниками знатных лиц[1721].

Результаты всего этого не замедлил обнаружиться. Стремление нового короля окружить себя новыми людьми, презрение его к знати повели к тому, что двор опустел, знать бросила своего короля. Ла Шатр-Нансе, главный начальник гвардии и приближенный Карла IX, Анженн-Рамбулье, Бирон и масса других, не менее замечательных личностей, страшно раздраженные и недовольные, отправились в свои замки; их примеру последовала и вся остальная знать[1722]. Сила правительства уменьшилась, и для партии, враждебной правительству, все эти личности представляли удобный материал, которым нетрудно было воспользоваться, склонить на свою сторону.

[1680] La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 232–234;

[1681] Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 229 b;

[1682] Mémoires de Messire Philippes de Momay, Seigneur du Plessis Marli… T. I–II. S. 1., 1624. T. I. P. 74.

[1683] Licques D. de. Histoire de la vie de messire Philippe de Momay. Цит. в кн.: Mourin E. La Réforme et la Ligue en Anjou. P., 1856. P. 143. Note 1.

[1684] Serres J. de. Commentarium de statu religionis… Lib. II. P. 229.

[1685] Serres J. de. Commentarium de statu religionis… Lib. XIII. P. 6.

[1686] Ibid. P. 14.

[1687] «Neque agi tantum causant religionis, sed libertatis: quae ad Pontificos non minus quam ad Religiosos pertineret».

[1688] Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 7.

[1689] Anquez L. Histoire des assemblées politiques… P. 14.

[1690] La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 240 ff.;

[1691] Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 14 ff.

[1692] Cм.: Lettre de M-r Montmorancy à M-r son frer, lorsqu’il estoit en prison (Рукопись Императорской Публичной библиотеки. Отд. IV, fol. № 131 «Recueil des plusierus choses mémorables’. Л. 7).

[1693] Cм.: Lettre de M. le Maréchal D’Anville audict Sieur de Montmorancy estant prisonnier au boys de Vincennes (Рукопись Императорской Публичной библиотеки. Отд. IV, fol. № 131 «Recueil des plusierus choses mémorables’. Л. 8).

[1694] La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 20, 37 ff.;

[1695] Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… P. 235 ff.

[1696] La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 241.

[1697] Ibid. T. II. P. 235 ff.

[1698] Ibid. T. II. P. 245 ff.;

[1699] Barbot A. Inventaire des titres de la ville de la Rochelle (Ms.). Цит. в кн.: Arccrc L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 555.

[1700] Ms. Baudouin. Цит. в кн.: Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 555 ff.;

[1701] Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l’Aunis… T. IV. P. 557 ff.;

[1702] Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 559–560;

[1703] Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 561 ff.

[1704] Речь эта помещена in extensor в кн.: Amyrault M. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 135–141.

[1705] Она была послана двором в Рошель с поручением подкупить Лану.

[1706] Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 559–560;

[1707] Amyrault M. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 145;

[1708] Ibid. T. I. P. 146.

[1709] Ibid. T. I. P. 563.

[1710] Ibid. T. I. Р. 565.

[1711] Ibid.

[1712] Mémoires de Tavannes // Collection Michaud. T. VIII. P. 412, 418.

[1713] Mémoires de Marguerite de Valois // Collection Michaud. T. IX. P. 56.

[1714] См. донесения Дж. Микиеле и Дж. Липпомано, помещенные в кн.:

[1715] См. донесение Корреро в кн.: Relations des ambassadeurs vénitiens… T. II. P. 160.

[1716] Davila H.-C. Historia delle guerre civili di Francia. Lib. VI. P. 241.

[1717] Baschet A. La Diplomatie vénitienne. P. 569–570.

[1718] Relations des ambassadeurs vénitiens… T. II. P. 234, 236.

[1719] Летуаль приводит в своем журнале множество стишков такого рода.

[1720] Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. VII. Lib. LVIII. P. 82;

[1721] Matthieu P. Histoire des derniers troubles de France, sous les règnes des Roys Très Chrestiens Henry III et Henry IV… S. I., 1604. T. IV. P. 402–405;

[1722] Jézeray F. E. Abrégé chronologique de l’Histoire de France… T. III. P. 354–355;