Розница: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но это так, к слову. Два заблудившихся босых ангелочка стоят у дубовых ворот, за которыми живут дубовое куркулье. Они не пускают ангелочков во двор, они даже не слышат, что те к ним стучатся.

Ангелочки в ночи, их тела светятся белизной.

А уже осень. Ночью очень холодно. Ангелочки замерзли, замерзли до ужаса. Особенно их босые ноги на заиндевевшей траве. Они трут одну ногу об другую, шевелят пальцами на ногах. Они уже даже не стучатся, просто стоят у ворот.

А в крепко сработанном куркульем доме хозяева расслабляются после двенадцатичасового трудового дня. Они кромсают сало, пьют мутный самогон, дурея, чумея от него. Я вижу огромный потрошительный нож с повисшими на нем тоненькими, прозрачными ломтиками сала, почти уже тающими от воздуха.

В начале славных дел

Я неожиданно проснулся. Я был почему-то одет и лежал на диване в родительской комнате. Лишь чуть-чуть придя в себя, я спохватился: а как же школа? Не опоздал ли? Часы показывали половину десятого. Так и есть, опоздал и уже практически прогулял первый урок. Черт. Сейчас надо по-шустрому. Живенько пошел в ту комнату, где жили мы с братом. К моему изумлению, этот свиненок не только не ушел в школу, а нагло дрых, переплюнув меня в безответственности и наплевательстве. Несколько раз я позвал его. Он не откликался. Подойдя к его кровати, чтобы потрясти его, я вдруг обнаружил, что никакого брата там нет, кровать заправлена, и на ней лежит его школьная сумка. Я взял сумку в руки и некоторое время тупо вертел ее в руках, разглядывая. Тут была какая-то странная цепочка: опоздание в школу, брат, школьная сумка. Брата не было, неизвестно, ушел ли он в школу, но сумку тем не менее я верчу в руках именно школьную. Как некий намек… Или насмешку? Или призыв? Я ничего не мог понять. Додумавшись, что я, похоже, никогда и не пойму, я решил поехать в школу сам — сделать то единственное, в чем я был безоговорочно уверен.

Выйдя из подъезда, я отправился, как и решил, в школу, но тут вспомнил, что давно не видел друга Валеру. Точно, давно Валерку не видел! И я пошел к нему. Я бодро шел к Валере, и единственное, что меня раздражало — нет, скорее, утомляло, — так это то, что везде, по всей земле, с чего-то была натянута ржавая, толстая проволока, причем натянута достаточно высоко: переступать через нее приходилось, задирая колени чуть ли не до подбородка. Я добросовестно через нее переступал, со стороны напоминая, вероятно, цаплю. О прохожих я не думал.

Я уже был на полпути к Валере, как вдруг опять вспомнил о школе. Тщательно подумав, я пришел к выводу, что школа на данный момент предпочтительнее. Причем безусловно предпочтительнее. Никогда до этого я не рассуждал столь логично и безукоризненно. Усмехнувшись по поводу своей легкой забывчивости, я повернулся и пошел на автобусную остановку. Кстати, и проволоки больше не было.

В автобус я вошел со спокойным и открытым лицом человека, который в очередной раз выполняет свой долг, ставший несколько рутинным, но от того не потерявший своей высокой значимости. Две девицы, увидев меня, почему-то сразу захихикали. Меня это слегка удивило, но я был совершенно не в настроении входить в резоны первого встречного; улыбнувшись им тонкой улыбкой человека, которого на мякине не проведешь, я стал смотреть в окно.

Дорога прошла абсолютно нормально. Правда, за время пути произошло несколько небольших курьезов: меня неотступно преследовало ощущение, что мужик, стоящий рядом со мной, не кто иной, как мой друг Липа. Несколько раз я пытался дружески заговорить с ним, и, только уже произнеся что-нибудь вроде: «Послушай, как ты думаешь?» или «Кстати, ты не помнишь?», я убеждался, что это вовсе не Липа. В конце концов мужик, дико глянув на меня, перешел в другой конец автобуса.

Не скрою, меня слегка удивляла некая странность всего происходящего с того самого момента, когда я, одетый, проснулся в родительской комнате. Но тем не менее мне не приходило в голову вглядеться в эту странность попристальнее.

На подходе к школе меня ожидал еще один сюрприз. Я был довольно далеко от нее, когда завидел нашу уборщицу Ефросинью Яковлевну (Фроську), возящуюся у входной двери. Какие-то недобрые предчувствия овладели мной. Уж не хочет ли она?.. Уж не хочет ли она закрыть школу? Тем временем Фроська заметила меня. Похоже, недобрые предчувствия вызывал у нее как раз я. Но ничего, она пошла спокойно от школы и от меня, приближающегося, хотя и сбавившего шаг. Вдруг она остановилась. Я тоже остановился. Она стала махать на меня рукой, как на кошку или на голубя: кыш, мол! Я был уязвлен. Что значит «кыш»?! Я у своей родной школы, в конце концов, а моя школа такая же моя крепость, как и мой дом. Презрев ее дурацкие отгоняющие жесты, я твердой походкой направился к двери.

С решимостью я рванул дверь на себя, но она была заперта. Я еще подергал, но мне не привиделось, не почудилось. В полном замешательстве я стоял у входа. Растерянно оглянулся и увидел Фроську, остановившуюся в отдалении и наблюдающую за моими действиями. Впрочем, наблюдала она недолго, повернулась да пошла восвояси, что я только приветствовал.

Но как же быть мне? Дверь закрыта, это несомненно. Я попытался понять причину. Не может быть, что за такой, в общем-то, невинный проступок меня отлучили от школы. Может, я и преувеличиваю его невинность, может, я заслуживаю наказания гораздо более сурового, но все-таки не до такой же степени. Я долго, напряженно размышлял и пришел к выводу, что школа пока не исторгла меня из себя, и теперь уже мое дело как прилежного, или, по крайней мере, лояльного ученика найти способ туда попасть.

Самым простым способом было: без лишней суеты влезть в боковое окно на первом этаже. Единственная трудность: кто-то должен отворить его изнутри.

Я пошел к окну, встал на невысокий уступ на стене и вгляделся в недвижную темноту вестибюля. Но эта недвижность оказалась обманчивой, — я обнаружил это, вглядевшись повнимательнее: по вестибюлю расхаживали ученики самых разных классов; все вперились в тетради и что-то учили, повторяли, зубрили на ходу. Учеников было очень много, это была целая тесная толпа, зубрящая и прохаживающаяся взад-вперед. Чувствовалось, что всем этим людям осталось совсем немного времени для зубрежки, скоро они покинут темноту вестибюля и вступят в беспощадный свет экзамена, и сейчас они пытаются, вопреки пословице, надышаться перед смертью. Их тревожное предэкзаменационное возбуждение на некоторое время передалось и мне. Я прильнул к оконному стеклу и, замерев, смотрел.

Наконец я вспомнил, зачем я вообще здесь: через это окно я должен попасть в школу. Я стал искать глазами того, кто, на мой взгляд, окажется в состоянии открыть его мне. Вдруг я увидел свою одноклассницу Наумову, сидящую совсем рядом с окном. Она уткнулась в тетрадь и усердно ее изучала.

— Наумова, — позвал я. И удивился хриплости, чуждости, далекости своего собственного голоса.

Я позвал еще. Она не откликалась. Тогда я забарабанил фалангами пальцев по стеклу; стекло отвратительно дребезжало.

Наумова оторвалась от своей тетради, взглянула на меня и, состроив идиотски-испуганную гримасу, исчезла.

Признаться, я был задет ее поведением. Исчезать, когда тебя просят о чем-то, не по-товарищески. Может, я бы тоже хотел так-то исчезать, когда мне вздумается, но ведь я же не делаю этого! Обиженно пожимая плечами, я сначала отлип, а потом и отошел от окна.

Итак, попасть в школу этим самым простым и естественным способом тоже не удалось.

Я вновь принялся размышлять. Ничего в голову не приходило. И вдруг я вспомнил о субботнике, который не то состоялся, не то должен был состояться. Может быть, все ушли на субботник? Школа, мол, закрыта, все ушли на субботник. Вообще-то не лучший для меня вариант — получалось, что я прогулял целый субботник, а не один или два урока. Тем не менее я стал соображать, где бы такой субботник мог состояться. Я вспомнил сразу много мест, где он мог бы быть, причем это были места, достаточно удаленные друг от друга, так что надежда застать его с первого раза была призрачной; в то же время ввиду взаимной удаленности этих мест я от силы обойду два или три из них, почти не увеличив свои шансы.

Что ж, была еще одна возможность попасть в школу — влезть по водосточной трубе. Воистину это был бы классический вариант. (Правда, оставалось все так же непонятным, кто мне откроет окно изнутри, но об этом я как-то не думал. Тем более мне не пришло в голову просто выбить стекло.) Я зашел школе в тыл и начал ее разглядывать. Никакой водосточной трубы я не обнаружил.

Я почувствовал себя в полном тупике. Школа все так же оставалась магически-недоступной. Никаких путей проникновения в нее я не видел.

Мне захотелось узнать, сколько сейчас времени, сверить часы, так сказать. Тут же я увидел женщину, стоящую неподалеку; она подвернулась очень кстати. Меня, правда, отчасти смутило ее облачение древнеримского воина, а также несколько необычная ее величина — два, если не более человеческих роста при ширине в один хороший обхват.

Я вежливо подошел к ней и как ни в чем не бывало спросил, сколько сейчас времени. Она безмолвствовала. Я повторил вопрос. И внезапно заметил, что она не женщина, а дерево. Понимающе улыбнувшись, я оставил ее в покое.

Я еще довольно долго околачивался возле школы. Попасть в нее я не мог, а смириться с этой невозможностью у меня тоже не получалось. К тому же так вот бесцеремонно повернуться и уйти было бы чем-то вроде вызова школе. На него я не решался.

…Постепенно в моей голове начала вызревать поистине безумная догадка. А что если сейчас не утро, а вечер? Это многое бы объяснило. Точнее, объяснило бы все. Но после всех моих безупречных логических выкладок мысль о том, что сейчас не утро, а вечер, казалась мне таким сумасшествием, что мне оставалось только гнать ее от себя. К тому же нечто похожее я читал у Джерома, а я уже как-то твердо уверовал в то, что если что-то описано в книге, то в жизни оно встретиться заведомо не может.

И все-таки, в силу присущей мне ученической добросовестности, я обязан был исследовать и этот вариант, сколь бы невероятным он мне ни казался. Я покинул школьные задворки и вышел на широкую улицу.