Дед с Митей искупались и стали готовить ужин, и приготовили, и ужин стал остывать, и пришлось изощряться — греть, да чтоб не подгорело в так жарко пылающей печи, а монах все купался.
Дед молчал, только посмеивался в бороду. Митя нервничал — и есть хочется, и время к вечеру.
— Пойду взгляну — не угорел ли? — Митя выскочил за дверь в круговерть снега и услышал тонкий поросячий визг, потом низкий медвежий рев, а когда глаза обвыклись в мельтешении снежинок и уже сгущающейся темноте, увидел, как голый монах катается по сугробу, издавая эти непотребные звуки. Митя не успевает удивиться, как монах вскакивает и с воем стрелой улетает в баню. Митя возвращается в избу.
— Ну, чего он там?
— В сугробе валяется и визжит, как боров.
— Любит... это он всегда так-то, как ко мне приходит.
— Сколько же можно?
— Пока два веника об себя не обломает и вода не кончится. Монах вваливается в избу с великим шумом, орет с порога:
— Ооо-о-хх, дед Иван! Спаси тя Христос! Хорроша твоя баня! Нигде такой нет! Духовита — страсть! — и хлопает дверью.
С печи слышится будто мышиный писк, потом удар, что-то громыхает о приступок и — на пол! На ноги монаху!
— Ой!! Еб-ба-ба-ба-ба! Баа-а! — ревет тот и где стоит, там и садится.
— Что?! — кидается к нему Митя.
— Ё-ба-ба-ба-ба!!! — голосит монах, держит обеими руками левую ступню, раскачивает ей из стороны в сторону.
Дед Иван взбулькнул в бороду, подошел, присел на приступок:
— Вот скажи, Ипатий, разве не Бог епитимью сию послал?
— За что-о-ооо?! — ревет монах.
— За пьянство.
— Дыть я ведь еще не начал! А он уже?! — монах вдруг умолкает, встает, отшвыривает ушибленной ногой камень, морщится и говорит обыкновенным голосом:
— А?! Дед Иван, стало быть готова бражка-то! Какой камнище сбросила! На волю просится! Рано что-то...
— Да уж вырвалась, теперь на тебя накинется.
— Пусть! Посмотрим — кто кого!
Собрались ужинать. Монах с великим бережением сволок с печи взбунтовавшуюся корчагу, нацедил через тряпицу себе огромный кувшин и кружку деду.
— А мне? — подкатился Митя в шутку, но монах на полном серьезе сунул ему под нос свой кувшин:
— На-ко, глотни.
Тот, не успев сообразить, глотнул и вытаращил глаза, по щекам потекли слезы.
— То-то! Еще столько проживешь на свете, тогда налью.
Митя как поел, так и сомлел прямо за столом. Зазевал, стал заводить веки и клевать носом, видно, монахов глоток подсобил.
Мальчик изо всех сил бодрился, старался слушать, ему очень хотелось услышать что-то о так давно оставленном мире, но глаза закрывались, голова тяжелела, опустилась на руки, а руки на стол.
Дед отнес его на лавку, прикрыл одеялом, полюбовался, вздохнул тяжело, вернулся за стол.
— Уходите, значит?